Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев

– Вятичей, конунг. Они непокорны и воинственны. Через верховья Десны их разбойные ватаги проникают на этот волок, а договориться с ними невозможно. Они живут сами по себе.

– Хродгар будет присутствовать на твоей встрече с Донкардом, и ты, княжич Урмень, ответишь на его вопросы. Ступайте обсуждать путь по Десне немедля. Завтра княжич Урмень уйдет вместе с Сигурдом в Старую Русу.

Олег подождал, пока Урмень и Хродгар не вышли вслед за Донкардом. Хальвард пытался что-то сказать, но он остановил его.

– Сигурд должен знать все, чтобы спокойно ожидать в Старой Русе дальнейших повелений. Вернхир с варягами князя Рюрика зимует на первом волоке, прикрывая наши пути от возможного вторжения рогов. Новгородская вольная дружина зимует в Новгороде и присоединится к нам, как только вскроются реки. В случае нужды они окажут тебе помощь, Сигурд, но не думаю, что в этом возникнет необходимость. Зигбьерн и Перемысл отведут свои дружины в Смоленск. На волоке остается Ставко со своими лучниками, но ему надлежит привести из Великого Новгорода добрый отряд копейщиков себе же в подмогу. Чудь и ливы Гуннара, а также финны Ландберга до весны задержатся возле Пскова, гонец с моим повелением уже отправлен. Я не ошибся, Хальвард?

– Гонец отплыл второго дня, конунг.

– Оставьте нас, воеводы и бояре, если у вас нет вопросов.

Все молча поднялись и вышли, поклонившись конунгу.

– Я слушаю тебя, Хальвард: ты просил свидания наедине, но это – единственное время, когда я могу выслушать тебя.

– Тебе известен дар князя Воислава, конунг?

– Перемысл говорил о какой-то деве из земли пруссов.

– Я прошу у тебя обещания, мой конунг. – Хальвард прижал руку к сердцу, низко склонив голову.

– Ты забылся, боярин, – холодно сказал Олег. – Я никому не даю обещаний.

– И все же я прошу, мой конунг.

– Каково же обещание?

– Не приближайся к этой деве, пока я не узнаю, как она попала к князю Воиславу.

– Ты очень подозрителен, Хальвард.

– Такова служба моего рода роду моих конунгов.

– Не беспокойся, дева мне сейчас не нужна.

– Даже на зимовке?..

– Даже на зимовке.

– Благодарю, конунг. Это все.

– Не совсем. Где твой человек для киевского удара?

– Уже в Полоцке. Оттуда двинется в Киев с добрым товаром.

– Не забывай напоминать мне о киевских событиях.

– Ты услышишь о них раньше, чем я успею доложить тебе, мой конунг.

Хальвард позволил себе улыбнуться, вновь низко склонив голову.

2

Хродгар задержал Урменя дольше, чем предполагалось. Он был дотошен и вдумчив, с вятичами доселе не сталкивался и требовал от княжича не общих сведений, а точных подробностей. Как вооружены воины, что умеют, а чего не любят делать, каковы привычные способы нападения. Урмень отвечал кратко, но исчерпывающе, поскольку ему не раз приходилось сталкиваться с лесным врагом, излюбленным методом которого была внезапная короткая атака из засад. Все эти разъяснения отняли время, а движение вверх по рекам оказалось сильно осложненным из-за большого количества караванов, спускавшихся к волоку на Днепр.

Утраченное время обладает зловещей особенностью скапливать неожиданности с каждым часом. Эти неожиданности растут, как снежный ком, внезапно обрушиваясь на опоздавшего всей тяжестью где-то произошедших событий.

После рассказа Инегельды о набеге данов и вырвавшихся из самого сердца искренних слов Альвены «Девочка моя!..» многое сместилось в душе ее. Смутилось и сместилось, и вчерашние предостережения Хальварда, все его «зарубки» сегодня казались ей бессмысленной подозрительностью. Бессонными ночами она мечтала, как уговорит, умолит Олега, используя все свое влияние и всю свою любовь, отказаться от дара князя Воислава, отдать несчастного ребенка ей, под ее опеку. И как она, ласками и заботой залечив ожоги души бесправной девочки, подберет ей достойного мужа, сыграет богатую свадьбу и весь остаток дней своих на этой угрюмой земле будет греться у очага чужого счастья.

Это были непривычные, а потому и особенно сладкие мечты. В девичестве она мечтала о бесстрашном витязе, добром, сильном и заботливом. Попав в непосредственное окружение юного конунга, испытала первую и единственную любовь, увидев в нем образ смутных девичьих грез, с великим трепетом и счастьем восприняла обязанность подготовить его к мужской жизни, но, будучи от природы наделенной неженским умом, не обманывалась в своем предназначении. Сердце ее по-прежнему принадлежало конунгу, но душа освободилась от женских мечтаний. Вместо них пришли думы о своем народе, разбуженные еще в раннем детстве ее дедом, великим скальдом русов. Замена была найдена, но в этой замене не оказалось места для нежности. Она была возвышенна, но сурова, как сурова была сама жизнь ее вымирающего в болотах племени, вынужденного заниматься разбоем да торговлей рабами, чтобы существовать. И Альвена очень гордилась тем, что ей удалось заразить своею болью конунга, обретшего невиданную доселе власть, а значит, и возможность подумать о собственном народе, а не о чужой добыче.

Но с появлением Инегельды все изменилось. Альвена вновь ощутила сладкую нежность в душе своей и, отплакавшись счастливыми слезами, начала обдумывать действия, которые ей надлежало совершить для спасения девочки и собственного внезапно обретенного счастья, со всем свойственным ей хладнокровием и рассудительностью. Она старалась размышлять по-мужски, не позволяя чувствам определять поступки, но в первый ряд все равно выходила задача предупредить возможные действия Хальварда, во что бы то ни стало внушив ему мысль, что испытания прошли успешно, что все загадки разрешены, зарубки стесаны и Инегельда безгрешна. Это необходимо было сделать немедленно, вне всякой очереди, потому что Хальвард всегда поступал неожиданно, никого не оповещая о принятых им решениях. Поэтому Альвена осторожно, через верную челядь, навела справки, каким образом можно побыстрее встретиться с грозным боярином, но здесь ее ждала неудача: по всем данным, Хальвард отбыл из Старой Русы неизвестно куда. Вспомнив о последних его намеках, Альвена пришла к выводу, что Хальвард отправился к конунгу Олегу, чтобы склонить его к отмене его же собственного повеления, налагающего запрет на свидания с Альвеной. Что он при этом мог сказать конунгу о своих подозрениях относительно дара Смоленского князя, она, естественно, знать не могла, но предполагала, что Хальвард скорее преувеличит, чем преуменьшит собственные домыслы, и на душе ее было тревожно. Здесь одно слово, один намек могли решить участь несчастной девушки, и Альвена, поколебавшись, твердо решила отправиться к Олегу и во что бы то ни стало добиться личного свидания вопреки высказанному им запрету. Неисполнение воли конунга грозило самыми крупными неприятностями, вплоть до опалы и забвения, но Альвена твердо была уверена, что ей удастся все ему объяснить.

Однако одно решение