Я взяла ее за подбородок, потому что она не отрываясь смотрела на кран, из которого капала вода. – Хорошо?
– Да. Я никуда не уйду.
Она говорила чуть слышным шепотом и казалась такой маленькой. Мне хотелось залезть в ванну, обнять ее и согреть самой. Держать ее руки в своих, пока не пройдет краснота. Вместо этого я заварила чай, добавив побольше молока и сахара. Я сидела рядом на унитазе, а она мурлыкала рождественские гимны и прихлебывала чай. Потянувшись, чтобы открыть кран и добавить горячей воды, я заметила у нее на коже пупырышки, она дрожала. Ее руки и ноги порозовели, потом побледнели, и я попросила ее пошевелить пальцами ног, и она послушно подчинилась. Она допила чай, и я помогла ей вытереться, переодела в свежую ночную рубашку и уложила в постель.
В ту ночь я спала в одной постели с матерью, свернувшись на месте отца. Пахло мылом, и я вспоминала обнимавшие меня руки, ее тихое похрапывание, ее ласковые слова из своего детства. Вспоминала, как она укачивала и убаюкивала меня: «Это просто сон. Я здесь, рядом». В ту ночь я испытала небывалый прилив любви к матери. Теперь я отчаянно пытаюсь возродить это чувство.
Для человека, довольно далекого от религии, я, кажется, несоразмерно обременена чувством вины. Я сдала квартиру в субаренду и переехала в дом своего детства, чего обещала себе никогда не делать. Выгрузив из машины последний чемодан, я почувствовала, как наваливающаяся тяжесть сутулит мне плечи, сгибает спину и вытесняет воздух из легких.
– Беды приходят по три, – приговаривала в свое время мать, пересчитывая невзгоды на пальцах, и утверждала, что, когда третий инцидент исчерпан, мир снова приходит в равновесие. Пропавший ребенок, ограбление местного клуба ветеранов, гибель соседской кошки – для нее все эти события имели равный вес, и каждое являлось острием бедственного трезубца. Вскоре после того как матери поставили диагноз, умерла во сне Элис, и я загнула палец: два, со страхом гадая, что будет третьим.
Элис просто заснула, а во сне кровь в мозгу вышла из берегов и унесла ее. «Аневризма», – выдавила тетя Джун между всхлипами. В результате я погрузила мать в машину и поехала в Бостон. Я любила Элис гораздо сильнее, чем осознавала до рокового телефонного звонка. Она была моим спасением, всегда готовая ответить, когда я нуждалась в ней. Она была тем, что привязывало тетю Джун к миру, и я не знала, как та теперь будет жить. Молилась, чтобы тетя не расклеилась и тоже не оставила меня. Я не могла позволить ей стать третьим острием.
Прощание получилось скромным, но душевным. Пришли немногочисленные родственники, но большинство составляли старые друзья Элис и тети Джун. Потом всех пригласили в караоке-бар, где Элис и тетя Джун были завсегдатаями. Я не могла себе такого даже представить и слегка обиделась на тетю Джун за то, что она скрывала эту свою сторону от меня. Я знала, что тетя любит повеселиться – но не до такой же степени, чтобы петь пьяной в караоке. Неприятно узнавать новое о людях, которых любишь, после их смерти, но, кажется, иначе не получается. Мы ели что-то жареное, пили пиво и говорили об Элис.
– Я так давно ее знаю, что не помню то время, когда мы еще не были знакомы, – сказала высокая женщина по имени Кэндис, вытирая со щеки слезу.
Тетя Джун обняла ее.
– Мы познакомились, когда я только приехала в Бостон. Вместе ходили на лекции по английскому, – голос тети Джун дрожал. – А остальное, как говорится, – ихстория. – Остальные тихо рассмеялись. – Ну, нечего киснуть – Элис бы это не понравилось. Она никогда не злилась, но если бы она увидела нас сейчас, то рассердилась бы. Давайте петь!
Тетя Джун поднялась на сцену и схватила микрофон. Кто-то невидимый включил софиты, залив ее розовым неоновым светом. Через пару секунд тетя Джун уже раскачивалась и пела In the Blue of Evening Фрэнка Синатры. В конце песни голос тети Джун сорвался, и все захлопали. Мать недовольно заерзала в кресле, не выпуская из рук бокал виски.
– Эта песня звучала, когда мы первый раз пили вместе пиво. Мы с Элис всегда ее пели. – Тетя Джун стояла одна в розовом свете, пока Леонард не подал ей руку и не помог ей спуститься со сцены, а потом взял микрофон сам.
– За Элис. Она всегда входила в мое положение.
Леонард поднял бокал, а затем с энтузиазмом, пусть и фальшиво, исполнил (I Can’t Get No) Satisfaction, и все засмеялись. Было приятно смотреть, как они улыбаются, подпевают и поднимают бокалы, чтобы чокнуться. «За Элис!» Нашлось много желающих спеть, и каждая песня предварялась воспоминанием. За час я узнала об Элис и тете Джун больше, чем за последние сорок лет.
Мать, с другой стороны, сидела в углу, ссутулившись и обхватив обеими руками стакан, и разглядывала присутствующих. Все произошло так внезапно, что у меня даже не было возможности отреагировать, попытаться остановить ее.
– Да она же ненормальная была! – закричала мать из кабины и, со стуком поставив бокал на стол, попыталась встать. – Даже не понимаю, зачем сюда пришла. Я знаю эту женщину. – Она ткнула пальцем в увеличенную фотографию Элис на картоне, которая стояла рядом с урной во время прощания. – И ты, знаешь, тоже ненормальная. Она отняла тебя у меня и сделала ненормальной! – заорала она тете Джун.
Мать попыталась выйти из-за стола, но запнулась, зацепившись одной ногой за другую. Упав на пол, она принялась ругаться – я и не подозревала, что она знает такие слова. В баре стало тихо, слышались только жужжание и шипение караоке и заплетающийся голос матери. Она лежала на животе на липком полу, и в уголках рта пузырились слюни. Я подбежала, подхватила ее под мышки, подняла и вывела – все это время она без остановки кричала. Оглянувшись, я увидела тетю Джун в слезах – одна из подруг обнимала ее за плечи, другая держала за руку. Она выглядела обманутой и преданной. Всю жизнь она хранила тайну моей матери, а та отплатила ей самым жестоким образом.
Мать отбивалась от меня всю дорогу до отделения скорой помощи и влепила пощечину медсестре, которая пыталась ей помочь. Мне хотелось разозлиться и велеть ей вести себя прилично, но вместо этого я помогала держать ее, пока еще одна медсестра делала укол с успокаивающим. Мать порезала себе руку, когда упала, на правой стороне лица наливался синяк. Глаз заплыл и покраснел. Медсестра наложила повязки, а санитар помог мне посадить ее в
