Это был просто сон.
Перед тем как заснуть, она прошептала:
– Обязательно расскажи Норме, что они со мной сделали. Она обо мне позаботится.
В рамке рядом с кроватью стояли фотографии: мой портрет, где мне восемь лет, и их с отцом свадебная – черно-белая, но я знала, что платье синее, с маленькими блестками в виде колокольчиков, нашитыми по нижней кайме. Это платье провисело в шкафу всю мою жизнь. Со свадьбы никто его не носил. Я хотела надеть его на свою свадьбу, но мать не позволила. Мне обязательно нужно было купить новое платье – обязательно самое лучшее. Присев на краешек кровати, я смотрела, как плечи матери поднимаются и опускаются в такт с дыханием. Поцеловав ее в макушку с поредевшими, так что просвечивала розовая кожа, волосами, я ушла.
Теперь я уже не плачу по своим родителям. Скучаю по ним, да, но, думаю, по мере того как близкие стареют, мы отделяемся от них, как масло от воды – живущие беззаботно плавают наверху, оставляя умирающих внизу. Когда умер отец, горе было очень близко к поверхности. Я была не готова. У меня не было времени подготовиться к миру без него. После того как умерли отец и Элис, в нашей и без того небольшой семье осталось всего трое. А потом и мать начала медленно исчезать. Мы с тетей Джун быстро превращались в семью из двух человек.
В мае, в воскресенье, почти через пять месяцев после прощания с Элис, тетя Джун приехала навестить мою мать. Она так с ней и не встречалась. Видимо, ей многое нужно было простить. Но, продав свой дом за один доллар Леонарду и переехав в жилище, завещанное ей Элис, она наконец собрала в себе душевные силы для встречи. Я всегда завидовала их с матерью сестринской любви, тому, что они могли кричать друг на друга и говорить обидные слова, а потом прийти на следующий день рождения как ни в чем не бывало. Мне казалось, что мне недостает истинной, беспримесной и безоговорочной любви, которая бывает между братьями и сестрами.
Я забрала тетю Джун на станции в половине одиннадцатого утра. Сходя с поезда, она отодвинула руку молодого человека, предложившего ей помочь. Несмотря на свои восемьдесят два, выглядела она вполне энергичной. Даже несмотря на свое горе, она утешала. Когда мы заехали на парковку пансионата, я попыталась рассказать ей, чего следует ожидать, но она прервала меня, похлопав по руке.
– Не стоит. Я сама уже старая и знаю, как это выглядит.
Мать в этот день не грустила. Но и не радовалась. Просто сидела, устремив взгляд на что-то у меня за плечом. Тетя Джун пыталась говорить с ней, вспоминать, но та отвечала отсутствующим взглядом и улыбалась.
Я пошла принести всем кофе и, возвращаясь в комнату, услышала голос матери.
– Джун, помнишь, как мы ее взяли? Она была такая маленькая и тихая. – Мать повернула голову на спинке кресла и посмотрела на тетю Джун, которая побледнела, как привидение.
– Не уверена, что понимаю, о чем ты, Линор. Тебе опять что-то приснилось?
Все неприятные ситуации в нашей семье проистекали из сновидений. Я сделала шаг назад, чтобы меня не заметили.
– О, Джун, ты же помнишь. Такая маленькая была, такая милая. Даже не заплакала, когда я посадила ее на заднее сиденье.
Тетя Джун закашлялась. Я вошла и подала ей стаканчик горячего кофе.
– Тетя Джун, о чем это она?
Она стояла спиной ко мне и не отвечала.
– Тетя Джун?
– О, ну, знаешь, как у стариков голова работает. Она просто запуталась. Пойду возьму мороженое из холодильника. Линор, хочешь мороженого?
Мать кивнула, и тетя Джун прошла мимо меня и вышла из комнаты. Мать посмотрела на меня и улыбнулась.
– Ты просто вылитая Норма. Это моя дочь. Она больше не приходит меня навестить.
По пересохшему руслу морщин скатилась слеза.
– Мама, это я, Норма. Я здесь.
Я поставила кофе на столик у кресла и взяла ее за руку, но она снова откинула голову и закрыла глаза. Тетя Джун так и не вернулась, и я отпустила ее руку, собрала вещи и ушла. Лучше всего уходить, пока она спит.
Тетя Джун сидела за дощатым столом на улице, посасывая апельсиновое мороженое, свой стаканчик с кофе она где-то оставила. Когда открылись автоматические двери, у меня перехватило дыхание от жары. Я села по другую сторону стола, и она протянула мне оставшуюся половинку мороженого, предназначавшуюся моей матери. Мороженое было сладким и уже подтаяло.
– Черт бы подрал твою мать.
Мы обе молча ждали, пока она найдет подходящие слова.
– Черт бы ее подрал. Бросили все на меня. И отец твой тоже хорош. Он всегда был слишком мягок с ней. Уступал ей каждый раз. Каждый, черт возьми, раз. – Она посмотрела поверх моего плеча на далекие пустые поля. – Я-то надеялась, что успею умереть и не придется тебе об этом рассказывать.
– Я приемная дочь.
Она удивленно взглянула на меня.
– Не волнуйся, тетя Джун, я уже давно сама догадалась. У них мочки ушей прикрепленные, а у меня нет. И нет никаких итальянских родственников.
Я подняла руку и дернула себя за ухо, а потом лизнула мороженое.
– Приемная? – спросила она. – Ты знала, что они тебе не родители?
– Ну да.
– Ты как будто очень спокойно к этому относишься.
– Уже десятилетия прошли, как я поняла, тетя Джун. У меня было время привыкнуть. – Я подмигнула ей, но она не улыбнулась.
– И тебе никогда не хотелось найти своих родителей?
– Нет. Насколько я понимаю, они от меня отказались. Пожалуй, не стоит ворошить прошлое. А мать и отец хорошо ко мне относились. В целом.
После смерти отца и болезни матери я пришла к спокойному принятию моих родителей. Они были всегда так осторожны со мной, вечно волновались, словно ходили по тонкому льду, который трещал и расходился под ногами. Их эмоциональная отстраненность была вызвана страхом, страхом потерять меня. Теперь я это понимала.
– Ну, дело вот в чем. – Тетя Джун покрутила в руках палочку от мороженого и потыкала ей между досок стола. – Собственно говоря, ты не совсем приемная дочь.
Я молчала. Казалось, солнце стало палить сильнее. Ничто на свете не могло подготовить меня к тому, что последовало за этим.
– Твои отец и мать поругались, и она решила проехаться на машине, чтобы успокоить нервы. Надо понимать, что твоя мать всегда хотела ребенка, и выкидыши не прошли для нее бесследно. Им обоим было тяжело.
Тетя Джун помолчала.
– Линор разъезжала по проселочным дорогам и
