а, как я знала теперь, воспоминания об украденной у меня жизни. Соскользнув с постели на пол, я ощутила, как комната наполнилась запахами варящейся картошки и дыма костра. Я обвела пальцем рисунок куклы с широко расставленными глазами-пуговицами, прочла записанные мной истории о Рути и ее брате Джо. Мое горе было тяжелым и острым. Изо рта вырвались странные звуки, дикие и жалкие. Тяжесть этого дома – любви матери и отстраненности отца – пригвоздила меня к полу. Тетрадь выпала из рук, я судорожно хватала воздух, от пыли першило горло. Чудовищность обмана моей матери приобретала все более четкие очертания. Не знаю, сколько я пролежала там, на том самом месте, где мать утешала меня после моих сновидений, но, когда проснулась, солнце уже пробивалось сквозь щели в жалюзи, расчерчивая пол тонкими линейками. Я смотрела, как полоска солнечного света ползет у меня по руке, на которой уже начали появляться морщины и пятна, и задумалась: «Кто же я? Скучают ли они по мне?»
Глава тринадцатая
Джо
Я думаю совсем отказаться от лекарств. Спасти они меня не спасут, но от них путаются мысли и трудно извлекать из памяти воспоминания. Да, они держат боль в узде, это правда, но я все равно прикован к постели. Ничто не унижает мужскую гордость так, как необходимость прибегать к помощи родной сестры, чтобы поменять судно, или брата, чтобы вымыть изможденное болезнью тело. Лее помогать в этом я не позволяю. Дочь не должна видеть отца таким. Я цепляюсь за жизнь, только чтобы хоть немного наверстать упущенное. Если бы здесь не было Леи, возможно, ушел бы в лес, как кот, и умер один, подальше от родных.
Мне будет не хватать ее, когда я умру. Это кажется глупым, ведь умру-то я, но это так. Не знаю, будет ли скучать она – мы с ней едва знакомы. Она знает лишь, что я избил ее мать и сбежал еще до ее рождения. Ужасно оставлять после себя дочери такое наследие. Кажется несправедливым, что теперь, когда я почти обрел счастье, мое время подходит к концу – но время не щадит старых и больных.
Фрэнки в редкий момент просветления много лет назад посоветовал мне наслаждаться молодостью, потому что, когда становишься взрослым, время ускоряется. Он утверждал, что лег спать бодрым восемнадцатилетним парнем, а проснулся сорокавосьмилетним пьяницей. Теперь его слова кажутся мне откровением. Я слишком надолго задержался к западу от Скалистых гор. Работал, ходил по горам, переезжал, посылал деньги домой, когда мог. Тогда мне казалось, что я доволен жизнью, но теперь не уверен, что хотя бы понимал смысл этих слов.
* * *
Возвращаясь из недельного похода по горам, я спустился по узкой разбитой тропе, которая вывела меня к аккуратной полосе утоптанной земли, принадлежавшей национальному парку. Солнце начинало заходить за горизонт, и, взглянув на часы, я понял, что парк скоро закроется и тропы опустеют. Я ускорил шаг – мне оставалось минут десять ходьбы до начала тропы, где я запарковал свой старый пикап. И тут я кое-что заметил: маленькую пластиковую руку, торчавшую из кустов. Я наклонился, чтобы подобрать ее, нога поскользнулась на мшистом камне и провалилась в рытвину у тропы. Рюкзак съехал набок, лишив равновесия, и острые иглы расцарапали мне лицо, но голова чудом прошла мимо ствола пихты. В лодыжке мгновенно вспыхнула боль. С трудом высвободившись из лямок рюкзака, я перекатился на спину, сжимая в руке маленькую пластиковую куклу.
Несмотря на дергающую боль в лодыжке, приподнялся и сел, прислонившись спиной к дереву, в которое только что едва не влетел головой. Тропа проходила всего в нескольких футах, но уже темнело. Под деревьями, покрытыми густой летней листвой, было еще темнее. Перелома не было, спасибо туго зашнурованным высоким туристским ботинкам, но я понимал, что их лучше не снимать, иначе нога тут же опухнет. Я взглянул на зажатую в кулаке куколку.
– Не обижайся, но, по-моему, ты не стоишь таких хлопот. – Я посадил ее рядом с рюкзаком и вытащил флягу, которую наполнил перед тем, как начал спуск с горы. Если и придется здесь заночевать, то ничего страшного. У меня оставались вода и несколько шоколадных батончиков. После захода солнца становилось прохладно, но в рюкзаке лежал спальный мешок. Когда прошло больше часа и пришлось зажечь керосиновую лампу, чтобы видеть тропу, я понял, что придется задержаться в лесу еще на одну ночь.
Я попивал воду, в которую плеснул немного виски, и смотрел на загорающиеся звезды – между ветвями открывался просвет, достаточно широкий, чтобы наблюдать, как они плывут по небу.
– Напоминает Мэн.
Ногу я задрал на камень, а кукла так и лежала рядом с рюкзаком. Я положил ее на колени лицом к себе. У нее были неестественно большие голубые глаза, каштановые волосы, заплетенные в две косички, и раскрашенные светло-розовой краской губы. Одета она была в маленькие шорты и футболку.
– Звезды напоминают мне Мэн, – повторил я. – Господи, Джо, ты разговариваешь с куклой.
Я покачал головой и снова положил куклу на землю лицом вниз, но ненадолго. Сделав еще один глоток, я вернул ее к себе на колени.
– Наверное, кто-то по тебе скучает. – Я снял клочок высохшего мха у нее с косички. – Знаешь, у меня есть дочь. Может, ей бы понравилась такая кукла, как ты. Хотя откуда мне знать, что ей нравится. Я не знаю даже, как она выглядит, не говоря о том, какие игрушки любит. Может, куклы ей уже и неинтересны. Пожалуй, что так. Понятия не имею, в каком возрасте девочки перестают играть в куклы.
В свете моей маленькой лампы кукла выглядела недовольной. Может, она осуждала меня, эта глупая кукла, которой совершенно нечего было делать здесь, в лесу. Где-то вдалеке завыл зверь, и я вспомнил луну, яркую луну с голубым ореолом.
– Не знаю, любит ли Лея куклы и любила ли когда-нибудь, но у моей сестры Рути была любимая кукла. Она везде носила ее с собой, под мышкой. Наша мама сделала ее из старых носков и пуговиц. Не думаю, что ты бы так понравилась Рути, как та кукла. Ты вся пластиковая, твердая, а ее кукла была мягкая – такую легко полюбить.
Когда керосиновая лампа догорела и погасла, а дергающая боль в лодыжке немного утихла, я заснул с куклой на коленях под плывущими над головой звездами.
Я уже
