плакала. Она была не в себе. И вдруг увидела тебя – ты сидела на камне, совсем одна, и ела бутерброд.
Она наконец посмотрела мне в глаза.
– В смысле – увидела меня?
– Она увидела тебя, одну, и ей – не забывай, она оплакивала очередного умершего ребенка, – ей казалось, что тебя бросили. И она подъехала и предложила тебе жевательную резинку и посидеть на заднем сиденье в тени, укрыться от солнца. Ты была очень тихая и доверчивая.
Сердце у меня бешено забилось, в горле встал комок. В груди теснились гнев и смятение. Во рту пересохло.
– То есть ты хочешь сказать, мать меня похитила?
Тетя молчала.
– Тетя Джун, говори же, ешкин кот.
Меня не так легко разозлить, и я не так часто ругаюсь, поэтому тетя Джун вздрогнула от моей резкости. Она ничего не ответила, лишь кивнула и потянулась через стол, чтобы взять меня за руки. Но я отдернула их.
– Черт бы подрал твою мать, свалила все на меня.
Я молча смотрела на нее.
– Даже не знаю, что сказать.
Наконец я встала из-за стола. Когда я ступила на землю, ноги у меня дрожали. Неверными шагами я дошла до машины и, вцепившись руками в руль, так что заныли плечи, стала ждать тетю Джун. По дороге до станции тетя Джун пыталась что-то сказать, объяснить, оправдаться самой и оправдать моих родителей.
– Когда я узнала, ты жила у них уже месяц. Было уже поздно что-то делать, – пыталась объяснить она. – По крайней мере, так я себе сказала. Конечно, я попробовала поговорить с ней, но она ничего не хотела слышать. Она уже так полюбила тебя, хотя, знаю, любовь эту проявляла странным образом.
– А отец? Он просто разрешил ей оставить меня, как найденного котенка? Он был судьей, тетя Джун.
– Да, и это пришлось кстати. Он сделал так, что на тебя выписали свидетельство о рождении, и никто ничего не заподозрил. Они переехали в соседний городок, где их никто не знал. Не знаю, конечно, как он отреагировал, когда она привезла тебя домой, но к тому времени, когда я узнала, наверное, уже смирился. Ты должна понять, как сильно она тебя любила.
Я перестала ее слушать, и тетя Джун бросила попытки объясниться. Она включила радио, но я выключила его. Я не стала выходить из машины, чтобы обнять ее на прощание, просто высадила перед станцией и уехала, глядя в зеркало заднего вида, как она машет вслед. Мне нужно было созреть, чтобы услышать детали, переварить услышанное.
По дороге я остановилась и купила бутылку красного вина. Дорогого. Приличествующего случаю – ведь, как оказалось, вся моя жизнь основана на преступлении. Вино я пила из кофейной кружки. Бокалы запылились, и их пришлось бы мыть. Вино казалось теплым и обжигало горло, но в самом действии было нечто целительное. Я сидела за столом на маленькой кухоньке и дергала нитки старой скатерти, связанной матерью много лет назад, некогда белой, но пожелтевшей от времени. Сидела, пила и дергала нитки – в конце концов, одна из них поддалась, и я распустила всю скатерть, глядя на растущую горку ниток на полу, пока правда не накрыла меня и не поглотила целиком.
Я думала о решениях, которые принимала. Мое решение выбрать карьеру учителя, решение оставить материнство более приспособленным, решение пожертвовать Марком, чтобы не сойти с ума. Мне казалось, что они были мудрыми и тщательно взвешенными. Даже в самых диких мечтах я и помыслить не могла, чтобы, поддавшись внезапному порыву, похитить ребенка. Обман был еще более вопиющим, поскольку в нем участвовали другие люди, которые все знали, могли прекратить, исправить, но ничего не сделали. Они предпочли молчать и в результате создали в доме такую тяжелую атмосферу, что та едва не сокрушила меня. Мне хотелось ненавидеть их всех, бесноваться в ярости, но я не могла. Ярости не было. Вместо нее пришла печаль со слезами. Элис как-то сказала, что гнев и печаль – просто две стороны одной монеты. Стоило мне начать злиться, как монета переворачивалась, и я плакала.
На той неделе и на следующей я не навещала мать. Мне нужно было время, чтобы привыкнуть к правде. Поэтому я заняла себя уборкой дома и поездками в магазин за коробками, чтобы упаковать в них нашу совместно прожитую жизнь. Я завернула бабушкин фарфоровый сервиз в старые газеты и аккуратно уложила каждый предмет в коробку.
– Но, Норма, – сказала бы она, – несколько поколений нашей семьи ели с этой посуды.
Наверное, для матери это обосновывало их важность, сакральность. Теперь, когда я знала правду, мне казалось забавным то, что она считала священным. Я упаковала отцовские костюмы, которые все еще висели в шкафу, где пыль собиралась на плечах пиджаков. Все материны материалы для рукоделия я отдала дамам в церкви, повседневную посуду и мебель пожертвовала в Армию спасения, а фотографии сложила в кучу на полу. Глядя на свои детские фото, я поняла, что придется позвонить тете. Я знала – нужно узнать, что лежит в той коробке, которую она забрала из шкафа у матери до того, как рассказала мне правду.
Я включала радио, чтобы заглушить тишину и заставить замолчать призраков. Бесцельно слонялась по комнатам. Ходила вдоль плинтусов и заглядывала в пустые шкафы. Водила пальцем по подоконникам, собирая пыль – верный признак того, что мать уже давно не живет в этом доме. Мурлыкая в такт музыке, я стояла у раковины на кухне, глядя в окно, не понимая, как могла быть такой наивной, почему не догадалась сама. И вспомнила о своем дневнике.
В моей комнате все оставалось нетронутым. Мать сохранила ее в точности такой же, какой я ее оставила, покинув родительский дом, все вещи стояли на своих местах. Не хватало только лампы с Ноевым ковчегом, которую я тогда забрала с собой. Старые тетради, обернутые в коричневую бумагу, выстроились на книжной полке у окна, запыленные и выгоревшие в тех местах, куда днем падал свет. Я взяла одну из них, надписанную «Введение в химию», и раскрыла. Зная, что мать никогда даже и не подумает читать что-то научное, девочкой я обернула ее в бумагу и разрисовала обложку. Тетрадь открылась с треском, на первой странице моим круглым школьным почерком было выведено название: «Личные мысли Нормы. Прошу не читать!» Все «о» имели форму сердечек. Я улыбнулась, вспомнив себя тогдашнюю, провела ладонью по тонкой бумаге и села на кровать, знакомо скрипнувшую старыми пружинами.
На этих страницах, исписанных несколько десятилетий назад, были не сны,
