машину. Я закрыла окно своей курткой, чтобы она могла прислониться головой и отдыхать.
Через неделю воскресным утром я высадила мать у церкви, где она была в безопасности и спокойна, а затем поехала в пансионат Шейди-Оукс – несмотря на невинное название, в сущности это была тюрьма для умирающих. Я нажала на маленькую резиновую кнопку, и в коридоре раздалось мерзкое жужжание. Медсестра за толстыми стеклянными дверями выглянула из-за своего стола и с таким же жужжанием и металлическим лязгом замков впустила меня внутрь. Флуоресцентные лампы светили тускло, а в воздухе стоял резкий запах мочи и дезинфицирующих средств. Коридор был выкрашен желтым. На стене висели старые акварели с загнувшимися и выпирающими в уголках из рамок краями. Мои туфли скрипели на холодном линолеуме. Оставалось только предположить, что владельцы не заботились об интерьере, поскольку обитатели все равно ничего не помнили. Здесь все дышало тоской, и чем дальше я шла по коридору, тем становилось более уныло. Первым, кого я увидела, был старик, обмякший в кресле-каталке, не то спящий, не то без сознания, с привязанными к подлокотникам руками. Я остановилась и уставилась на него.
– Это мера предосторожности. Эрнст дерется. Не волнуйтесь, мы получили согласие родственников, и это мягкие ремни, – пояснила медсестра. Я хотела развернуться и уйти, но она взяла меня за руку. – Я знаю, как это тяжело, но мы заботимся о наших клиентах и их благополучии. Уверяю вас.
Глядя на старика, который не то храпел, не то хрипел, поверить в это было сложно. Где-то дальше по коридору слышался голос женщины, певшей старые народные песни. Я стояла и слушала. И это меня доконало.
* * *
– Тетя Джун, я не знаю, что делать, – я плакала в трубку, прижимая к носу платок.
– Норма, послушай меня. Они знают, как ухаживать за ней. Ты должна это сделать.
– Но она заставила меня пообещать. – Я шмыгнула носом и положила трубку на стол, чтобы высморкаться. – Господи, как бы я хотела поговорить с Элис.
– И я, и я тоже.
Несколько лет назад, на следующий день после того, как матери поставили диагноз, покинув, наконец, свою комнату, она уселась напротив меня за стол в кухне с чашкой кофе в руке и хмурым выражением на лице.
– Пообещай, что не поместишь меня в одно из этих заведений, где на стариков надевают подгузники и держат взаперти. – В ее дрожащем голосе звучал неподдельный страх. – Они бросают тебя сидеть в собственном дерьме. – Она сделала паузу, чтобы успокоиться, и отпила глоток кофе. – Ты забудешь меня, если я буду в таком месте.
Я перегнулась через стол, взяла ее за руку и пообещала.
– Норма, милая, не хочу быть жестокой, но она не вспомнит, – возразила тетя Джун. – Она едва помнит, что твой отец умер. И я люблю свою сестру, видит бог, люблю, но она всегда была немного эгоистичной. Заставлять тебя обещать такое? Это просто эгоизм. Тебе тоже надо жить, у тебя своя жизнь.
В тот день, когда я привезла мать, у входа в Шейди-Оукс нас встретила Джанет, моя подруга из далекого прошлого. Она заключила меня в объятия и выжала воздух из легких и слезы. Мать в тот день была в сознании и заплакала, когда я уезжала.
– Норма, милая, куда ты уезжаешь? Подожди меня. – Она уже была в шлепанцах и домашней кофте. Ее одежду убрали в шкаф, а фотографии расставили на маленьком комоде.
– Мама, я еду домой. А ты остаешься здесь, помнишь? – Сердце бешено билось в груди, кровь шумела в ушах.
– Ну да, верно. Я помню. Я здесь отдохну, а ты приедешь за мной завтра. Да, теперь помню.
– Нет, мама. Теперь ты будешь здесь жить.
Джанет принесла чай и печенье и поставила их на столик рядом с ее креслом. Мать засмеялась коротким неловким смешком.
– Норма, зачем мне жить здесь, когда у меня есть прекрасный собственный дом?
– Мама, мы говорили об этом. Там тебе жить теперь небезопасно.
Она посмотрела на чашку с чаем, потом на поднимающийся над ней пар и, наконец, на меня. Уголки рта у нее опустились, глаза заблестели, и она медленно кивнула.
– Ну что ж, Норма. Ну что ж тогда. – Мать сделала глоток чаю, делая вид, будто мы не видим, что она плачет.
Нужно было срочно уходить.
– Я буду часто навещать тебя. Здесь прекрасный уход. И я привезу тетю Джун, обещаю, – лепетала я, тщетно пытаясь сдержать слезы.
Поцеловав ее в лоб, я развернулась и ушла, оставив ее в кресле у кровати, с еще теплым чаем, закутанную в лоскутное одеяло, которое она сшила в церкви, и свернутым полотенцем на коленях, чтобы было чем занять руки.
Замки лязгнули металлом, глухо прожужжал сигнал, и я покинула свою мать. Я сидела в машине и плакала, пока не защипало глаза.
* * *
В коридоре раздавалось пение пожилой дамы: «It’s a Long Way to Tipperary». Она сидела в кресле в холле, и проходящие мимо люди иногда брали ее за тонкую холодную руку. Я тоже прикоснулась к ней. Комната матери находилась в конце коридора, и я ускорила шаг. Накануне мне позвонили, хотя заезжала я регулярно. Моя мать, самая молчаливая и чопорная женщина, которую я знала в жизни, начала кричать – по большей части она выкрикивала бессмысленные слова, перемежая их ругательствами. Стала буйной. Помнила она все меньше, а незнакомые люди вокруг пугали ее все больше. Накануне она вообразила себя ребенком, которого похитили медсестры, и начала драться с ними. Когда я тихо вошла в комнату, она спала. Ее тонкие руки, лежавшие поверх одеяла, были все в черно-синих гематомах, оттого что сестрам пришлось держать ее. Я присела на край узкой койки и коснулась синяков пальцами. Ее тонкая кожа напоминала пергамент. Мать проснулась и взглянула на меня, в маленьких глазках стояла печаль. Она попыталась сесть в постели, но я уложила ее обратно на подушку.
– Я… там… Моя дочь, Норма, она знает… Я плохо соображаю, они добавляют что-то в желе.
Мать пыталась найти слова, но их словно где-то заперли. Некоторые вырывались на свободу, но все не те, что нужно. Она заплакала.
– Они ударили меня по голове, понимаешь. Они ударили меня по голове и отняли слова. Они ударили и отняли у меня слова и память.
Мать повернулась на бок, лицом к стене. И, в третий раз в жизни, я забралась к ней в постель, уткнулась лицом в шею, и мы всхлипывали и дышали в такт.
– Ш-ш, это просто сон. Я здесь, мама.
