Только нет зеленых чернил - Наталья Александровна Веселова

– Дурачки мы все были маленькие… – горько говорила между тем вторая женщина. – Вот уж действительно, «Бодался теленок с дубом»[40]! Думали, у нас такая невероятная конспирация, что если за руку не схватят, то вовек не вычислят! Хотя, если б мы ограничились раскладыванием журналов по почтовым ящикам, то искали бы несколько дольше. А мы – представляете, Станислава, – в собственных школах наклеивали антисоветские статьи на стенгазеты поверх пионерско-комсомольских агиток! Для этого на месте преступления ловить совсем не обязательно – достаточно сложить два плюс два.

– Один плюс один, – уточнила первая. – Это же наверняка не рядовые были события для КГБ. Не каждый день в советских школах да в Ленинграде такая крамола ковалась! Ясно же, что из одного источника… Они быстренько проверили, не живут ли где рядышком друг с дружкой какие-нибудь ученики обеих школ… А там – две десятиклассницы в одной парадной! У каждой – по близкой подруге в своем классе, а у одной еще и парень из параллельного. Ну и все. Бери тепленькими… На допросах мы, конечно, сразу подписали признание – да они уж и так знали, не из-за чего было упираться. А нас, дурочек, матерями припугнули: мол, их лет на десять каждую посадят как руководителей организации, потому что мы, дескать, маленькие дети и без взрослых ни за что бы до такого не додумались… Мы с ней, – она кивнула на подругу, – как несовершеннолетние, огребли по два года «малолетки». Андрея какой-то десятиюродный дядя «отмазал», как теперь говорят: ему только «хулиганку» пришили, и родители штрафом отделались. А Даша – той как раз восемнадцать исполнилось чуть ли не накануне… Ну, и ее – во внутреннюю тюрьму КГБ, ко взрослым. И честно скажу: что там случилось – никто точно не знает. Официально – она на следующий день умерла от сердечной недостаточности. Уж не думаю, на вид здоровая девушка была, никогда ни на что не жаловалась. Тело через месяц только выдали. Остались брат-близнец и мать-старуха. Правды теперь не узнать никогда… А про вашу маму мы тоже думали, что она живой из этой мясорубки не выбралась… Потому что – ни слуху ни духу. Когда Интернет появился, и то не нашли. А оказалось, вот оно что: увезли ее подальше после всего этого и фамилию сменили… Или тоже у матери связи какие-то нашлись – тогда только позавидовать можно.

– Похоже… – задумчиво кивнула Стася. – У бабушки покойной действительно много разных знакомых было… На ее похороны много людей пришло, мужчин и женщин. Так что, может, и правда… Несправедливо как-то получилось: вас пять человек участвовало, а серьезно пострадали только трое. Я почти уверена, что моя мама тоже как-то увернулась. Как и Андрей этот… Вы не сообщали ему о моем письме?

– Нет, – покачала головой одна из старушек – та, что была внешне полней, здоровей и немножко успешней в жизни. – Можно только порадоваться, что кого-то чаша сия миновала. Ее и врагу не пожелаешь. Андрею мы ничего не писали – раз вы сами этого не сделали, то и нам незачем. Он по большей части где-то в глуши живет, в Псковской области. Хотя квартира в Питере тоже есть, но редко сюда наезжает. Мы почти не видимся – не очень-то приятные общие воспоминания, сами понимаете… Так, с праздниками друг друга поздравляем. Его-то жизнь еще ничего сложилась – прилично: высшее образование получил, женился, сын есть хороший. Ну да, Андрюшу ведь через жернова тюрьмы не пропустило, как нас. А мы вот… Знаете, женщины после нее по-настоящему не восстанавливаются. Никогда. Потому и с замужеством не получилось, и детей не родили… Под корень нас подрубили – с самого начала.

– Это очень… очень ужасно было? – рискнула спросить Стася. – Но если тяжело говорить, не отвечайте, обойдусь.

С минуту казалось, что она не получит ответа. Но когда смущенная гостья уже собиралась извиниться за неделикатность, старушки – про себя она могла называть их только так – вдруг заговорили, то по очереди, то перебивая друг друга, то чуть ли не в унисон:

– Я сидела в колонии в Покрове – девчонки называли «По крови́» – она в Свято-Введенском монастыре была расположена… Длинный такой деревянный помост вел в церковь, там располагались классы и актовый зал в алтаре. У нас была форма – можно даже сказать, красивая: темно-фиолетовые такие платья из вельвета. Зато главная надзирательница – чистая эсэсовка, «белокурая бестия», которая избивала всех страшно, как в гестапо, – хлыстом для лошади, с собой его носила… Хотя, может, иначе и не справиться ей было, ведь девки – сплошь юные волчицы, хабалки… Таких свирепых драк я потом ни в одном фильме не видела, как там эти почти детки дрались… Могли запихнуть кого-то в тумбочку – и в окно выкинуть. Только хлыст и понимали…

– А я – в Суздале. Тоже в монастыре – Спасо-Ефимиев назывался. Там еще склеп князя Пожарского – того самого… И здание, где во время войны фельдмаршала Паулюса в плену держали… У нас такие же, с позволения сказать, девочки были. А как, если вдруг интеллигентка попадалась, ненавидели ее – особо, люто, чуть ли не больше, чем надзирателей! Я-то, глупышка, поначалу увещевать этих животных пыталась, говорила, что мы же не дикари на необитаемом острове, чтоб так людоедствовать. А они мне: вот тебя первую и съедим. А мат… Господи, какой там стоял мат! Вы, Станислава, про настоящий мат и понятия не имеете – три-четыре слова от пьяных мужиков слышали. А там… Ни повторить, ни даже вспомнить – холодный ужас охватывает…

– А меня, когда узнали, что я антисоветчица, – вдруг зауважали, представляете? Оказалось, прошли те времена, когда уголовные были «социально близким элементом» и на них опиралась тюремная власть. В восьмидесятые, наоборот, если кто «за правду» сидел, тех старались не обижать, разобрались уже, что к чему… Сами советскую власть ненавидели. Правда, это принимало дикие, извращенные формы, как все у них… Например, культивировалась ненависть к красному цвету. Даже «Приму» – были такие дешевые сигареты без фильтра, в красной пачке – так вот, их нельзя было курить, даже если нет ничего другого… И если мать родная к тебе на свидание в красном платке или кофточке приезжала, то по их «кодексу» следовало от свидания отказаться!

– А еще, как ни странно, верующих не то что уважали – опасались, что ли… Им, наверно, казалось, что раз верит в Бога, значит, имеет какую-то волшебную силу и может «наслать» что-то ужасное. Поэтому со второго года мне как-то легче