указывая на Домну, – говорит, к управе успеть надо.
– Да ты бы, наверно, и ночевать готов был там, – беззлобно отмахнулась Домна, – и не столь за кино переживал, сколь за бутылку у дедки Комарова.
– Комар-то со сватом Андреем мне стаканчик в буфете поднесли! – счастливо поделился Филипп.
– Тебе да не поднесут, у попа корову выпросишь! – продолжила шутливую перебранку Домна. – Ну да ладно, будя, будя! Маньша, а ты чё величаешься? Садись за стол! У нас два раза никого за стол не приглашают.
– Ой, спасибо, я дома поела! – ответила я, хотя с утра во рту не было ни росинки, и пошла домой.
Дня через три к нам в избу пришла Мария Алексеевна и, чуть поздоровавшись, с порога сказала:
– Парасковья, знаешь вить, Саншу Немнонова арестовали!
– Как?! – с ужасом воскликнула мама. – За что? Когда?!
– У меня Лизунька из Харловой приехала, к фершалу они с Верой ездили. Дак там все поголовно говорят, что голосовать не пошёл, и его в тот же день в сельсовет увели, а теперь уж в район отправлен. Может, ещё отпустят. Но Виринея, говорят, спрашивала у председателя сельсовета, он ответил, что навряд ли отпустят, скорее всего, ему тюрьма грозит. Это как враг народа. Не знаю, может, ещё всё не так, народ-то всяко наговорить может. И чё же он так-то уж? Пошёл бы, проголосовал, раз велят. Время-то нынче вон какое, и так живём у горя на погибели. Уж подчиняться надо. Все люди жалеют его, говорят, тёща настроила.
Мария ещё поохала, посидела маленько и ушла, а мама назавтра, несмотря на мороз, побежала в Харлову. Ушла она затемно и по сумеркам пришла обратно очень озабоченная. Александра так и не выпустили.
А у его тещи – бабки Палагии – сделали обыск. «Добились, паскуды, посадили мужика, радуются, в дому остались, да ведь как поживётся?» – ярился отец, переживая за судьбу Александра.
Продавец
Харловский магазин ничем не отличался от других сельских магазинов тридцатых годов: старый деревянный дом, теснота, один продавец на несколько отделов и множество крыс и мышей.
Капитолина Ивановна работала продавцом уже не первый год и со своими обязанностями справлялась хорошо. Торговля – это было для неё всё – страсть, талант и призвание.
Каждое утро из года в год Капитолина Ивановна спешила в свой любимый магазин, ржавым ключом отпирала большой висячий замок, изготовленный ещё в прошлом веке, открывала провисшую рассохшуюся дверь и терпеливо ждала покупателей, которые ценили её за честность и ласково называли Капа.
Но вдруг по какой-то причине 17 февраля 1938 года магазин остался закрытым. Капа не появилась и к обеду, и даже назавтра утром.
– Дедко, а чё это сельпо по второй день на замке? – спрашивали сторожа Феофана деревенские бабы.
– Не знаю, – пожимая плечами, отвечал Феофан, прогребая деревянной лопатой дорожку к магазину. – За продавцом не слежу. Моё дело маленькое… Ишь, снегу-то ночью напучило, – сторож строго посмотрел на собравшихся женщин и обеспокоенно добавил: – Позавчера плюш да ещё кое-какой товар получила, закрыла магазин и домой ушла. Может, захворала?
Новость о плюше быстро разнеслась по селу, и харловские бабёшки всё подходили и подходили к магазину: уже образовалась толпа. Судачили меж собой, куда же девался продавец и почему не открывает.
– Ну, вчера, допустим, выходной она себе сделала, а сёдни?
– Бабы, она хотела и вчера торговать! – старалась перекричать всех тётка Тамара. – Вот и Енафья Саввиха подтвердит!
– Как бы плюш-то крысы не съели, она вить всё для своих вагановских старается, – раздался чей-то дребезжащий голос из толпы. – Вон Павле кошелями товар-то таскает.
– Ну, у Павлы денег не с наше!
– Дак вить бабы дело не в деньгах, а в совести! Одеться-то ведь всем надо. Надо съездить в Ваганову-то, узнать, в чём дело.
– Вон Александра ползёт! Сейчас у неё всё узнаем, – Енафья показала рукой на подходившую к магазину мать продавца.
– Господи! Но куда же она могла деваться, жива ли? – забеспокоилась Александра Нестеровна, узнав, что дочь так и не вышла на работу.
– Не переживай! Куда может деваться девка? Уехала с каким-нибудь кавалером, да и всё! Через день-два объявятся, как огурчики, и дочь твоя виновато скажет: «Мама, прости. Я взамуж вышла!» Такое и раньше бывало, а про теперешнее время и говорить нечего. Где её искать-то? Сама найдётся! – попытались успокоить Александру окружившие её женщины.
«Может, и действительно у дружка своего в Прядеиной, – думала мать. – Съездить, что ли, узнать? Но они уж вроде с Алёшкой давным-давно не дружат… Надо же было связаться с этим женатиком? Вроде и умная девка, и в то же время дура, запуталась, а мать переживай. Что делать? Как же быть? А вдруг она с ним помирилась, он простил её и увёз замуж? Узнаю всё уж как есть, думаться не будет. – И мать Капы поехала в Прядеину. Семь километров – недалеко. Дорогу местами сильно перемело. – Уж не вернуться ли? Ведь знаю, что зря еду. И как я спрошу? Что я скажу? – Мать одолевают невесёлые думы, и чувствует она, что как будто в чём-то виновата. – Уж не я ли её не любила, не нежила единственную дочь? Но кровиночка-то оказалась чужой, ни словом не обмолвится. Всё от чужих людей про неё узнаю, разве это дело? Приходит домой и молчит! Не знаешь, горе у ней какое или беда случилась?
Дружила с Алёшкой, парень хороших родителей, смирённый. Ну чё бы ещё? Дак нет же. Негож стал жених! Этакая королева-продавец! Люди-то живо донесли, что стала встречаться с женатым мужиком.
С ворожеей Павлой вот тоже дружбу завела, к чему? Я уж не стерпела нынче и высказала всё! Тебе, говорю, Павла Павловна дороже матери родной! Всё у ней да у ней! Женатого-то, что ли, привораживаешь? Ох как доченька-кровинушка взъелась, дверями хлопнула, убежала. Ну, думаю, наверно, теперь и домой не придёт, у Павлы поселится или в Харловой квартиру снимет. Нет, смотрю, вечером домой заявилась…»
В Прядеину Александра Нестеровна съездила зря. Оказалось, что бывший друг её дочери, Алеша, давно уехал в Байкалово учиться на тракториста.
Уже в глухую полночь Александра приехала в Ваганову и сразу – на конный двор.
Сторож, помогая распрягать лошадь, сострадательно спросил:
– Ну чё выездила?
– Да ничё! – еле сдерживая слёзы, произнесла Александра.
– А тут для тебя новость, хотя пока и не очень утешительная. Харловской мужик ехал из города и видел Капу. Шла она домой с кошелём. Было уже темненько, но он говорит, што не мог обознаться.
– Господи, да когда он
