взошел на палубу корабля там, в Индостане, не осталось и следа, теперь руки пахли йодом и серой. Они огрубели, от них исходил соленый запах рыбы, а еще водорослей.
Есть ли смысл горевать о прошлом? Все его воспоминания – о том, чему был свидетелем он сам, о том, что знал по рассказам, – теперь нагоняли тоску, словно неудачные духи. Долгое время Самиру казалось, что именно с гибелью семьи и расставанием с Фирдаус началась его одинокая жизнь. Теперь же, сидя на причале в городе, где у него никого не было, где его никто не знал, где все было совершенно чужим, он понял – вот оно, настоящее одиночество.
28. Земля нашего народа
Фирдаус лежала без сна; рядом безмятежно спал муж. Они были женаты вот уже три недели, а она по-прежнему держалась замкнуто, даже когда оставалась с Фахадом наедине.
После пожара события разворачивались стремительно, одно за другим: была назначена дата свадьбы, подготовлено приданое, решено ее будущее, а любое упоминание о парфюмере запрещено. В оставшееся до свадьбы время Зейнаб и Надира своими руками сшили свадебный наряд: розовую курту, гхарару из шелка и к ним – дупатту, отделывая ее по всей длине серебром. Из своего собственного приданого Зейнаб завещала дочери комплект драгоценностей из золота, сделанных вручную и украшенных рубинами и бирюзой; когда-то все это принадлежало ее матери. Наступила весна 1948 года, однако поток беженцев все не иссякал, перетекая через новую границу, и было решено провести никах скромно, в присутствии семьи и имама, который должен был узаконить церемонию. После свадьбы Фирдаус переселилась в дом, который родители Фахада сняли в районе ворот Бхати.
Мухаммад, брат Зейнаб, а теперь и свекор Фирдаус, сразу же ясно дал понять: ему претит, когда женщины его семьи выходят из дому, на работу ли или на учебу. Так что Фирдаус, которой к тому времени исполнилось девятнадцать, пришлось уйти из колледжа насовсем. Она давно уже, со времени пожара в Шах-Алми, не бывала в каллиграфическом классе отца и вообще почти не разговаривала с ним, за исключением тех случаев, когда того требовали элементарные правила приличия. В отсутствие дочери Алтаф вынужден был, за неимением выбора, нанять в качестве помощника одного из учеников группы; при этом он снова вспомнил о Самире. Хотя предлог для этого вовсе не требовался: в мыслях каллиграф то и дело возвращался к молодому человеку и его семье, терзаясь угрызениями совести.
В темноте Фирдаус повернулась лицом к Фахаду: он спал сном младенца, его грудь мерно вздымалась и опадала. Это был высокий, стройный мужчина, он лежал на спине, одна рука покоилась на животе, другую он подложил под голову. На лице никаких родинок, короткая бородка аккуратно подстрижена. Острым носом он пошел в мать, светло-карими глазами – в отца. Они с Фахадом были знакомы с детства: вместе запускали змеев на крыше его дома в Дели, вместе покупали джалеби его сестрам. Закусив губу, она отвернулась.
Показалась луна, как никогда яркая, и Фирдаус, спустив ноги на каменный пол, выбралась из кровати. Немного подумав, она сняла с пальца золотое обручальное кольцо и тихонько опустила его на пол рядом с собой. Затем обеими руками вытащила тяжелую коробку, которая лежала в сундуках среди ее приданого, и дупаттой смахнула с крышки пыль. Подперев ладонями щеки, она долго смотрела на закрытую коробку. Потом перевела взгляд на Фахада – тот о ее прошлом и не догадывался. И одним движением бесшумно открыла коробку.
В коробке хранились засушенные листья, хрупкая цветочная гирлянда, флакон с иттаром и письма, письма, письма, уложенные рядами. Их было триста восемьдесят восемь, каждое в отдельном конверте и простым, без изысков почерком на урду надписано: «Фирдаус Хан». Ей так хотелось взять письмо, прикоснуться к странице, исписанной рукой Самира, окунуться в мир, сотканный из его слов. Но она не смела, чувствуя за собой вину. Она ничего не знала о том, куда он уехал, жив ли. И в то же время он оставался рядом, он ужался до размеров коробки, он поместился среди ломких, горчичного цвета лепестков высохшей гирлянды, его присутствие ощущалось во флаконе духов, в сложенных листках любовных писем.
На глаза навернулись слезы, когда она вдруг поняла: а ведь весь ее мир – бумажный. Да, это утонченный мир, изысканный, прекрасный. Но что такое бумага? Довольно язычка пламени, и… все обратится в пепел.
– Аллах ка шукар хей, что мы уехали из Дели до начала беспорядков, – с облегчением сказал Мухаммад, свекор Фирдаус, обращаясь к Алтафу; при этом он воздел руки к небу. Фирдаус впервые после замужества навещала родительский дом; мужчины расположились в бейтхаке, женщины же готовили на кухне обед. – Сколько мусульманских семей еще бедствуют в лагерях беженцев, ожидая поезда, автобуса, хоть чего-нибудь, чтобы перебраться через границу в Пакистан.
– Однако среди мусульман немало и тех, кто предпочел остаться в Индостане, разве нет? – возразил Алтаф. – И таких гораздо больше, чем тех, кто переехал в Пакистан.
Мухаммад в ответ недовольно цокнул языком.
– Но что это им даст, бхай-джан? Что с ними будет? Оставят ли их в покое, позаботятся ли о них, не выйдет ли так, что они окажутся мишенью в обществе, где большинство составляют индусы? Пакистан создан для нас, мусульман, здесь мы живем свободно, чтим наши традиции, наши обычаи, нашу религию. Возьмем, к примеру, Лахор: раньше куда ни ступи, везде наткнешься на сикха или индуса, в каждой лавке, в каждом государственном учреждении. Где все они теперь? Бежали в Индостан, потому что понимают: там им самое место, там их земля. А Пакистан – наша.
Услышав это, Фирдаус выглянула из кухни. Отец в ответ ничего не сказал: ни про погромы, которые вынудили их соседей бежать, ни про ужасные пожары, с помощью которых тех согнали с насиженных мест, но она заметила, как заходили у него желваки. Если бы правила приличия допускали, она перебила бы свекра, возразила ему: Лахор без индусов и сикхов все равно что человек без рук, без ног. Но она осталась в кухне: молчаливая невестка, голова покрыта дупаттой, в ушах раздражающе огромные золотые серьги. Она опустила глаза и посмотрела на руки, недавно разрисованные хной, которая уже начала выцветать: непривычно выделялось обручальное кольцо на пальце. Она больше не узнавала свои руки, она больше не узнавала саму себя.
А в гостиной тем временем в беседу вступил третий:
– Да, нам повезло, абба-джан, что мы нашли убежище в Пакистане. Но ведь в Индии мусульмане отличаются
