столе, никакой трости не было. Ты наблюдала, как она высыпала себе из коричневато-желтого пузырька пригоршню розоватых таблеточек и не без колебаний сунула их в рот. На гладком лице руководительницы высшего звена завода кроличьих консервов проступила всепоглощающая боль. Во всем кабинете было трудно разыскать хоть что-то напоминающее трость, но ты все же ощущала, как она ковыляет к тебе с тростью. Давно с тебя ободрали всю одежду. Изо рта у нее распространялся запах таблеточек в сахарной оболочке. И хотя руки у нее выглядели как тучные жабы, тебе показалось, будто эти жабы в мгновение ока превращаются в куриные лапки. И этими отвердевшими лапами она стала тыкать тебе во все места на теле, которые не отвечали китайским традициям.
«Что же у тебя кожа такая бесцветная? Ты что, бледная агентка, засланная новым царем?! Говори, сколько ты сведений прихватила?»
«Что у тебя титьки такие огромные? Скольких ты руководящих кадров ими заманила? Ты как-нибудь связана с конфликтом на острове Чжэньбао?»
«Что это за странные волосы у тебя на башке! Где ты запрятала радиоаппаратуру и передатчик? А симпатические чернила? А пистолет? Где жучки?»
Вне всяких сомнений, ты в ней вызывала крайнее отвращение. Вероятно, любую занимающую руководящую должность женщину питает до самых костей ненависть к подчиненным, которые помоложе и покраше ее будут, причем ненависть эта настолько мощная, что лучше бы сотрудницы пол сменили или плеснули себе серной или какой-нибудь иной кислотой в лицо и во все места, привлекающие внимание мужчин. Ту Сяоин не было известно о внутреннем настрое новой начальницы, она вся резко съежилась в плоти и душе, сердце ее было преданно служению делу и оставалось таким, несмотря на раздувшийся до невозможности ужас. И этому состоянию имелось должное сравнение: допустим, Небесный владыка захотел бы с тобой совокупиться, а ведь ты им же сотворена, он тебе даровал плоть и душу, так что он в желании попользоваться тобой уподобился бы крестьянину, сворачивающему голову курочке себе на пропитание. Курочке-то страшно, но сил противиться у нее нет. Вот и тебе было страшно, но сил противиться не было бы.
Потому что она олицетворяла все святое дело, она представляла весь народ.
Она продолжала хилыми праведными ручками обличать твою плоть.
У тебя на сердце снова зазвучала отдаленная, красная, волнительная, торжественная музыка. Играла ее группка солдат. Безумно громыхает пианино; звенят три позолоченные трубы; заходятся плачем две пекинские скрипки; убиваются с десяток сон[96]. Сложносочиненное звучание этих инструментов придает самому примитивному поступку церемониальный аккомпанемент, сопутствующий восхвалению Небесного владыки.
И вот при таком же церемониальном аккомпанементе пользовал Ту Сяоин прославенный кадровый работник. Зубами и пальцами он наслаждался тобой. А ты тщательно промытой плотью люто ненавидела его вялый прибор.
Все это былое кажется кинофильмом: звучит красивый музыкальный мотив; проступают пестрые краски; достигается захватывающая дух кульминация.
Они полными мощного благородного гнева, глубочайшего классового чувства, бушующего огня мести причиндалами по очереди сближались с твоей впадиной, от которой исходил запах нового царя.
Музыка того времени достигла так называемой «каденции». А ты совсем не ощущала какой-то необычайной душевной боли. После того как они ушли, все, что тебе оставалось сделать, – доковылять домой. Физическая боль не заслуживала даже упоминания. А потому ты не обратила особого внимания на горький плач Фан Фугуя, посчитав его немного наигранным. Революционным временам слезы ни к чему, потому что в революционные времена реками течет алая кровь, и слезам нет никакой цены.
Подвергнув тебя такому один раз, потом уже никто не донимался. Отсюда следует вывод, что даже первородный грех можно искупить.
– Слышала, что тебя притесняли в период Великой культурной революции[97], – почти что с ехидцей говорит, отставляя бокал, из которого она только что отпивала (бокал этот с высокой ножкой и круглым брюшком, снаружи покрыт он вязью из пластиковой оплетки), «комиссарка» с завода кроличьих консервов (вскоре Ту Сяоин узнает, что так именуют всех рабочих завода, как обдирающих кроличьи шкурки, так и кромсающих кроличьи головки).
Ты прикусываешь язык и ничего не отвечаешь.
Она же сурово чеканит:
– Мне без разницы, притесняли тебя или нет, а значит – я буду требовать с тебя по всей строгости, даже если тебя притесняли. Ну хлебнула ты горя – и что с того? Я ожидаю, что ты забудешь все прошлые гонения и будешь трудиться изо всех сил, чем больше сделаешь – тем больше получишь, тут у нас расчет простой.
Про себя ты думаешь: а меня вообще притесняли-то?
– Есть у тебя какие-нибудь особые навыки? – интересуется «комиссарка». Не дожидаясь ответа, она продолжает: – Слышала, что ты русский учила? И что ты еще русская полукровка? Если у нашего завода будут какие-то зацепки с СССР, то я про тебя вспомню. Пока же отправляйся в первый цех, там тебе объяснят, что и как делать.
«Комиссарка» нащупывает телефонный аппарат и бросает пару фраз в трубку. Оцепенев, ты неотрывно наблюдаешь за тем, как странно двигаются ее губы. Она вешает трубку. И спрашивает тебя:
– Чего еще? Можешь идти!
Первый цех – забой. Начальник цеха – бойкий и бравый молодой человек, говорит он довольно складно на общеупотребимом языке. Ему бы на сцену или в телевизор. Он кидает тебе черную кожаную робу и пару новехоньких высоких резиновых сапог. Он не забывает обратить внимание на твой размер ноги и подбирает тебе более подходящую пару.
В южной стене цеха имеется небольшой проем, у проема стоит женщина примерно твоего возраста, ты почти что каждый день ее видишь, но каждый раз видишь будто впервые. Стоит она сбоку от проема, держит в руке черный молоток с резиновой головкой, а из проема высовывается деревянная планка, очень похожая на доску для прыжков в воду, какие бывают в дворцах спорта. Начальник цеха поясняет тебе:
– Это первая стадия обработки: оглушаем кроликов. У нас это еще зовется «набатом по кроликам».
Начальник подает знак стоящей с молотком женщине начинать работу.
Женщина ногой зажимает механизм на полу, прозрачная перегородка в проеме медленно поднимается, и через две секунды в образовавшуюся щель протискивается пухлый бурый кролик. Женщина отводит ногу, и прозрачная перегородка опускается. Кролик сидит, подогнув лапки, на зависшей в пустоте деревянной планке, озирается по сторонам, чешет мордочку и цепляется за усики. Женщина с каменным лицом прищуривается и проворно бьет резиновой колотушкой кролика ровнехонько в лобик. Кролик с уа-уа падает с деревянной планки аккурат в маленькую железную тачку. Женщина снова жмет ногой на механизм, и тачка едет по установленным на полу рельсам шириной в мякоть большого
