можем остаться вместе? — спросила Лана.
— Не положено.
Лана сжала руку Мари.
— Делай, как он сказал.
Уильямс увел девочку, и они вместе скрылись за углом. Лана осталась ждать. Секретарша стучала на машинке, мужчины в военной форме сновали между кабинетами. Она натянула капюшон как можно ниже и сосредоточилась на разглядывании пыли в трещинах между половицами. Стало трудно дышать. Если бы она успела рассказать все Гранту по собственной воле… Теперь правда свалится на него неожиданно. Лана взмолилась, чтобы его не оказалось в лагере, чтобы именно сегодня он отправился высматривать подводные лодки или устанавливать ловушки для японских захватчиков.
«Возьми себя в руки», — велела она себе. Есть проблемы поважнее Гранта. На кону жизни людей. Да что там — жизнь всего человечества на кону. Мир изменился, и пора бы ей к этому привыкнуть.
Через некоторое время, когда все куда-то разошлись, Лана встала и выглянула в окно. Ей открылся вид на просвет между зданиями, где под широким карнизом ходили взад-вперед японцы. Они могли ходить лишь вдоль одной стены, не промокнув под дождем. Их лиц она не видела, но сгорбленные плечи и медленный шаг сказали ей все, что она хотела знать. Ей хотелось выйти, отдать кому-нибудь из них свой плащ, сказать пару ободряющих слов… но много ли от этого будет толку?
Через десять минут подошел молодой охранник и провел Лану в соседнее здание, где ее посадили в маленькую камеру. Охранник ничего ей не сказал, а когда пошел к двери, она поняла, что не может выносить его молчание.
— Что происходит? — спросила она.
— Простите, мэм. Мне нельзя говорить с арестантами.
— Но я приехала, чтобы прояснить недоразумение.
Он захлопнул дверь у нее перед носом. Камера была маленькая, восемь на десять шагов. В углу стояли койка со сложенным армейским одеялом, маленький стол и два стула, а в стене имелось зарешеченное окошко. Другая дверь вела в туалет размером с чулан. Окно выходило на заросшее травой поле и забор с колючей проволокой. Что, черт возьми, происходит? Неужели Уильямс ей солгал, чтобы без лишнего сопротивления посадить ее за решетку?
Лана села на стул, потом походила по комнате, сосчитала половицы и, наконец, когда прошло, должно быть, несколько часов, легла на койку. Она подумала о Коко: где та сейчас? В тайной комнате с Моти и Бенджи? В конюшне с лошадьми? А Юнга? Бедная, она, наверное, волнуется и не знает, что делать без своих хозяев.
Лана встала и забарабанила в дверь.
— Кто-нибудь! Пожалуйста, скажите, что происходит! — крикнула она, прислонившись щекой к прохладному дереву.
Но никто не ответил. Небо было затянуто тучами, и определить время дня было невозможно. Минуты тянулись, как часы, и в голове Ланы выстраивались различные сценарии. Вагнеров привезли на Оаху — в этом сомнений не было. Ее арестовали за похищение, и суда, видимо, не будет. У мистера Лондона в лагере, видимо, были знакомые; он потянул за ниточки, чтобы Лану оставили за решеткой, а сам забрал девочек и уехал. Ей было страшно думать о том, что Лондон теперь управлял всеми делами Вагнеров и в его распоряжении был их дом, а точнее, дома — ведь дом Джека тоже принадлежал Вагнерам; их бизнес, дочери и, соответственно, Юнга и даже казарки. Лана наконец поняла, что ему были нужны не только девочки.
Когда небо потемнело, пришел другой охранник и принес теплый сок и тарелку с консервированной ветчиной, рисом и размокшим шпинатом.
— Сэр, прошу, объясните, почему меня до сих пор удерживают здесь? Мистер Уильямс привез меня сюда, чтобы поговорить с Вагнерами. Они здесь? И где Мари — девушка, которая приехала со мной? Вы знаете, куда ее увели? — выпалила она.
На вид солдату было едва ли больше лет, чем Мари.
— Нет, мэм.
Этот солдат показался ей более лояльным, и она решила попытаться разговорить его, но вдруг услышала шаги в коридоре. Воздух загудел, точно кто-то впустил в здание рой москитов. Лана поняла, что это значит. И не ошиблась: секундой позже в камеру вошел Грант.
— Что происходит? — очень строго и официально спросил он. — Миссис Хичкок, почему вы здесь?
Ее покоробил его официальный тон. Не суди его сгоряча. Но этот Грант показался ей чужим.
— Меня обвинили в похищении…
— Я знаю, в чем вас обвинили. Значит, девочки — дочери Вагнеров, а не ваши?
Лане хотелось выгнать охранника, но тот словно к полу прирос.
— Да, но я никого не похищала. Я привезла их сюда, чтобы спасти. Вагнеры — соседи моего отца, их увезли…
— Я в курсе. Но вы все это время лгали и говорили, что это ваши родные дочери. Почему не сказали правду?
Лана ощутила необходимость оправдать свои действия.
— Я не думала, что между нами произойдет то, что произошло, и я боялась. Наши острова подверглись нападению, но мужчина, которого назначили ответственным за девочек, — негодяй. Девочки его ненавидят. Я поступила инстинктивно. Пыталась их защитить.
Лана вспомнила тепло от прикосновения Гранта, его улыбку и пристальный взгляд. До этого самого момента он проявлял к ней лишь доброту, услужливость и интерес. Теперь он выглядел совсем иначе.
— Я помогал вам, а вы не нашли в себе порядочность рассказать мне правду.
— Я хотела рассказать сегодня. Клянусь!
Грант покачал головой и попятился, а у двери повернулся и пристально посмотрел ей в глаза.
— Скажу лишь одно: узнав, что человек мне лжет, я мгновенно теряю к нему интерес. Уж кто-кто, а вы должны были это знать.
Неужели он вот так, одной фразой, воздвигнет между ними стену?
— Погоди, — взмолилась она. — Что со мной будет?
— Это уже зависит не от меня, — бесстрастно ответил он и вышел из камеры.
Оставшись одна, Лана бросилась на койку лицом вниз. Она хотела ему сказать, и сказала бы, если бы Коко их не прервала. Вместе с тем она понимала, что трудный разговор нельзя было оттягивать, ведь бывает, что «поздно» из поговорки «лучше поздно, чем никогда» наступает слишком поздно. Но все мы ошибаемся… и ошибки надо прощать. Что до лжи, она лгала ради безопасности девочек, и разве можно ее в этом винить? Если Грант этого не поймет, не очень-то он ей и нужен.
К горлу подкатил комок, и вскоре она заплакала, свернувшись клубочком на кровати. Подушка промокла от слез, как и ее руки и волосы.
Когда солнце ушло за горизонт, Лана села в темноте, дрожа от холода. Даже в тюрьме действовал запрет на включение электричества после темноты. Но хуже всего — она не знала, где
