а жаловаться потом будете. Смирнов, неси лом, он у них под крышей.
Мирон, вздохнув, подошёл и сам открыл тщательно замаскированную в стене дверь тайника: «Смотрите! У нас там продукты и ничего больше».
За дверью находился просторный подвал, устроенный не хуже жилого помещения. Всё свободное пространство было занято множеством сундуков, ящиков и мешков. Это был склад всякой всячины: и одежды, и обуви в сундуках, золотых и серебряных изделий с драгоценными камнями, ковры, позолоченные кубки, хрустальные и фарфоровые сервизы.
– Зачем вам столько добра? – удивлённо спросил следователь.
– А мы запасливые! – ничуть не смущаясь, ответила Павла.
– Запасливые, говоришь, а что же вы стекло к фонарю другое не запасли?
Павла побелела, сжала плотно губы, левая бровь дернулась и выгнулась дугой, но это был лишь миг. Она тут же отчеканила:
– А при чём тут фонарь? Это к делу не относится!
– Труп нами обнаружен в нежилом доме, в подполье. Вы там нечаянно разбили фонарь, пролили керосин. Осколки от стекла, вот они, – Чувашев достал из кармана осколок и показал Павле, – только склеить, и целое стекло получится. Вы очень спешили, так что даже по дороге потеряли рукавицу, на днище саней осталась кровь, вам пришлось менять окровавленные доски. Так что улик достаточно! Мы вынуждены вас пока задержать. Вы арестованы. Дом мы опечатаем. Скотину поить, кормить и за ней ухаживать будут соседи. А вас мы завтра сюда ещё привезём и обыск продолжим.
Весть разнеслась по деревням с быстротой молнии. В деревне в ту ночь, наверное, совсем не ложились спать.
– Это я Александру надоумила, – хвасталась Енафья соседке, – пришла к ней с посконной ниткой, давай, говорю, Сана, стол спутаем[141]. Вот, видишь, Мирона с Павлой как попутало! Это всё я! А то бы никто другой и не додумался.
К были приплеталась теперь и небыль. Все, кто раньше заискивал перед Вагановыми, сейчас больше всех их и поносили.
– До суда-то ещё далеко, – рассуждали некоторые, – посмотрим, как пойдёт следствие, может, не они убили, разберутся, поди-ко, а если не разберутся, то ведь безвинные пострадают. Поглядим, чё будет…
Назавтра, чуть свет, арестованных привезли. Участковый потребовал у председателя людей с ломами и лопатами. Тщательно осмотрели двор, пригон, конюшни.
– Где вы помои выливаете? – спросил Павлу следователь.
– В огород, как и все, куда ж ещё-то?
Чувашев внимательно осмотрел все места слива помоев. Подошёл к навозной куче. Подозвал рабочих и приказал перебросить навоз на другое место. В самом низу кучи обнаружились кровавые подтёки. Следователь наковырял кончиком ножа кроваво-красный ледок и положил его в специальный резиновый мешочек.
Затем Чувашев приказал раскопать старую овощную яму на огороде.
– Товарищ следователь, я против такой адской работы! Земля промёрзла, чёрт-те что! Подолби-ка тут! – возмутился один из мужиков, вытирая пот со лба.
Следователь взял лом у мужика и сам стал долбить мёрзлую землю. И сказал при этом:
– Если вы напрасно потратите время, я плачу вам по десятке из своей зарплаты. Если же не напрасно, вам заплатит государство, и объявят благодарность как помощникам правосудия.
Мужики, услышав слова милиционера, споро взялись за дело. Умело работая лопатами и ломами, быстро сняли верхний слой грунта и стали спускаться всё глубже и глубже, выбрасывая землю, подкапывались то вправо, то влево, ориентируясь по срубу. Наконец, докопались до кадушки вёдер на пятнадцать.
– Робя! Кадушка-то добрая совсем! Интересно, чё в ней?
Кадушку подняли на поверхность, оторвали крышку – капуста.
– Ваганова Павла, что у тебя под капустой? – спросил Чувашев, пристально посмотрев на ворожею.
– Ничё нет, капуста, да и всё!
– Ну что же, твоя капуста, тебе и доставать.
Павла впервые за всё время следствия растерялась, ей стало дурно, пересилив себя, подошла к кадушке и стала выбрасывать капусту руками. Тошнотворный дух разлагающегося мяса ударил в лицо. И вскоре из бочки были извлечены останки исчезнувшей учительницы.
На допросах Павла вела себя грубо и вызывающе. Когда к ней в камеру зашёл известный в то время адвокат Черепанов Иван Иванович, она со смехом и издёвкой сказала: «Адвоката мне?! Дурак! Да разве я сама не знаю, что мне вышка?![142] Поскорее судите да расстреливайте! Эх, с каким бы удовольствием я вцепилась сейчас вам всем в глотку!»
Павла хвасталась, что убивала людей с восемнадцатилетнего возраста. Рассказывала, смакуя подробности, обо всех своих преступлениях, клялась, что ещё при рождении душа её была продана дьяволу и она наперёд знает свою судьбу. Уверяла всех, что специально стремилась быть именно такой, какой стала, и, если бы снова начать жить, она делала бы то же самое, но только ещё бы в большей степени наслаждаясь убийством и мучениями своих жертв.
Был суд. Павле дали расстрел и увезли для исполнения наказания в Ирбит.
Люди, выходя из зала суда, ворчали: «Расстрел… Расстрел… Да какой тут расстрел?! Раз при нас не расстреляли, значит, помилуют! Ерунда всё это, глаза нашему брату замазывают. Где она, правда-то? Закон дышло – как повернёшь, так и вышло».
Долго ещё про ворожею Павлу Павловну по деревням ходили противоречивые слухи. Одни утверждали, что Павлу расстреляли в тюремном дворе и что якобы только двенадцатой пулей её удалось убить. Другие говорили, что она жива и находится в больнице для душевнобольных.
Леди Макбет из Вагановой
Так кто же она была в самом деле, эта вагановская «Леди Макбет»? Откуда взялась в такой мирной деревне столь необычная женщина? Были ли у неё какие-либо отклонения в психике? Это могут объяснить лишь медики-специалисты. А я постараюсь подробно описать, что слышала о ворожее Павле от односельчан.
…Начало девятнадцатого столетия. Под палящим летним солнцем, поднимая облако дорожной пыли, цыганский табор меряет вёрсты бескрайней Российской империи. Ржанье лошадей, лай собак, рёв ручного медведя смешиваются с криками и руганью женщин.
Доля женщины-цыганки трудна и печальна. В то время как мужчины-цыгане проводят дни в безделье, праздности, лени или за игрой в карты, их жёны обязаны любой ценой накормить семью. Традиции жестоки: не умеешь обманывать – укради, не можешь украсть – проси милостыню, нищенствуй.
У цыгана Янко старая-престарая лошадь и дырявая повозка. С ним никто не считается. И нет ему другого имени, как Янко. Это высохший, тщедушный старик с седой лохматой головой и клочковатой бородёнкой, со сморщенным, как печёная картофелина, коричневым личиком и с медной серьгой в ухе. У Янко ещё в молодости перебиты рёбра и повреждён позвоночник, с тех пор его спина и шея искривлены вправо, и создаётся такое впечатление, что он всё
