Сборщики ягод - Аманда Питерс

– Нет, я велела им остаться дома. Сегодня ты только моя. – Подавшись ко мне, она взяла меня за руку и ненадолго задержала ее в своей.

Деревянная свежеокрашенная церковь выглядела солидно. Снаружи ждала кучка людей, чтобы поздороваться со священником. Многие отошли в сторону, пропуская нас веред. Я поймала на себе несколько неловких взглядов и поняла, что в городке обсуждали мое возвращение. Когда я встречалась с ними глазами, они улыбались и отворачивались.

– Отец Майкл, это моя дочь Рути.

Он взял мои руки в свои.

– Что ж, милостивый Господь привел вас домой. Я так рад видеть вас здесь, вместе с матерью. Она всегда вас помнила, говорила о вас. Такое впечатление, что по ее рассказам я знаю ту маленькую девочку, которой вы были.

Мне хотелось отнять руки, но это было бы невежливо. Ладони у меня вспотели, но, видя радость на лице матери, я решила немного потерпеть. Наконец священник отпустил меня, и мы вошли внутрь. Синие стекла витражей и темная деревянная отделка создавали полумрак. В церкви было прохладнее, чем снаружи, и пахло ладаном, старым хлебом и виноградным соком, а еще духами, которые предпочитают пожилые женщины. Служба была длинная и незнакомая, но мне нравилось сидеть рядом с мамой, держась за руки, слушать ее дрожащий старческий голос, когда она пела, смотреть, как она кивала и улыбалась, когда что-то ей нравилось.

– Давай съездим пообедаем. Я угощаю. – Она сияла в своем розовато-лиловом брючном костюме, с губной помадой под цвет, вдохновленная словом Божиим.

– Хорошо, только куда поедем? Не забывай, я здесь ничего не знаю. Ты будешь показывать дорогу.

– Ничего страшного. Поворачивай налево, а дальше все прямо и прямо, пока не упремся в океан. Это там, за горой.

Я выехала с парковки, помахав людям у церкви, видимо, все еще заинтригованным моим появлением.

Когда мы выехали из города, она начала рассказывать и словно ожила. Мимо мелькали поля и фермы, а она рассказывала мне о той Рути, которой я когда-то была.

– Знаешь, я ведь помню, как ты родилась. Столько лет прошло, а как будто вчера это было. Ты была маленькая, вся еще скользкая, но с густыми черными волосами. Клянусь, я могла бы сразу же заплести тебе косички. – Она засмеялась своей шутке.

Мы ехали вверх по склону горы, пока земля снова не стала плоской, а деревья вдоль дороги не расступились, открыв новые поля и фермы.

– Несмотря на то что это был декабрь, я рожала тебя под деревом, где из поколения в поколение появлялись на свет индейские дети. Было холодно, но у нас был костер и горячий чай. Ты не торопилась, но оно того стоило. Мой последний ребенок, и последний, рожденный под тем деревом. Твой папа вымыл тебя подогретой водой, которая пахла сосновыми иголками. От тебя пахло Рождеством.

– Интересно.

– Что интересно?

– Я всегда отмечала свой день рождения двадцать третьего августа. Моя мать, Линор, говорила, что я родилась в этот день.

Она замолчала и стала смотреть в окно на пролетающие мимо пейзажи.

– В тот день ты пропала. Один из худших дней в моей жизни. Что ж, можно понять, почему она выбрала эту дату.

Земля впереди начала опускаться к воде. Синева бухты оттеняла фоном зелень полей. Мы подъехали к развилке и резко повернули направо, вдоль береговой линии. Впереди показалась верхушка маяка с широкими черными и белыми горизонтальными полосами. У дороги стояло несколько машин, а рядом за дощатыми уличными столами сидели люди и ели из картонных тарелок.

– Лучшая рыба с жареной картошкой во всей округе. Прямо из гавани. – Она указала туда, где на волнах раскачивались несколько рыбачьих лодок.

Воздух здесь был прохладнее, чем в долине, и в ноздри ударил запах креозота и морской воды, смешанный с ароматом жареной рыбы. Мы сделали заказ в окне, вырезанном в стене маяка. На табличке я прочитала, что это действующий маяк, а также ресторан с торговлей навынос и почта. На секунду я вспомнила Марка – ему бы это место показалось милым. Мы нашли стол с зонтом и сели есть.

– Расскажи про моего отца. Если можно.

– О, конечно можно. Я могу говорить о нем бесконечно. – Она откусила кусок рыбы и улыбнулась мне. – Вкусно, правда?

Я согласилась – рыба действительно была потрясающая.

– Мы с твоим отцом познакомились в городе. Он приехал к своей сестре Линди, это было еще до того, как она вышла замуж и переехала подальше. У него были каникулы в индейской школе, а я приехала в город вместе с отцом. Мой отец был плотником, он строил дома. Хотя он был индейцем, его все равно нанимали, потому что хорошо работал. Линди его откуда-то знала – не знаю уж, как они познакомились, – и пригласила его на жаркое из оленины, ее коронное блюдо. И твой отец был там. Он был такой высокий, красивый. Я с него глаз не сводила. Мне было пятнадцать, и я сразу влюбилась. Потом он сказал мне, что, как только я вошла в кухню Линди, он решил, что женится на мне.

У нее на подбородке осталась капля соуса тартар, и я перегнулась через стол и стерла ее. Она улыбнулась мне, как улыбаются матери послушным детям.

– Ему оставалось учиться в школе еще год, но мы переписывались. Я хранила эти письма, но до них добрались жуки, и они рассыпались в пыль. Но кое-что из его писем я помню. Он был способный. Когда ему исполнилось шестнадцать, он ушел из индейской школы, пришел к моему отцу и попросил разрешения жениться на мне. Но только после того как устроился работать на лесопилку. Хотел показать, что уже мужчина и годится мне в мужья.

Моя жареная рыба с картошкой остывала. История захватила меня, и мне стало не до еды. Вода у нас за спиной отступала, начался отлив.

– Линди научила меня шить, и, пока не появился Бен, я шила.

Ей доставляло радость рассказывать об этом, а мне хотелось все запомнить.

Покончив с едой, мы уселись на скамейку с мороженым и смотрели, как отступает вода, а чайки дерутся за брошенные булочки от хот-догов и чипсы.

– Они хорошо к тебе относились? Та, другая семья? – спросила она, оторвавшись от ванильного мороженого.

– Да, они любили меня, по-своему. Заботились обо мне.

– Хорошо. – Она помолчала. – Может, когда-нибудь я смогу их простить.

Вечером, вернувшись в мотель и записав все услышанное – даже рука заболела, – я позвонила тете Джун. Я просила