какое несчастье, что я попала в эту ловушку, – думала Мария. – Моя судьба зависит от религиозных фанатиков, моя судьба, в то время как я всегда проповедовала терпимость!»
Она рассмеялась бы, если бы эта шутка не оказалась такой злой.
О Босуэлле ничего больше не было слышно. Она знала, что его перевезли в Копенгаген. Лорды пытались убедить короля Фредерика, что Босуэлл должен быть предан суду, но Фредерик продолжал его удерживать. Зачем? Насколько ей было известно, выкупа не назначали, никто не обращался ни с какими вопросами ни к ее представителям вроде архиепископа Глазго, ни к ее доверенному посланнику во Франции. Почему Босуэлл не бежит, не договаривается об освобождении? Она написала письмо королю Фредерику, протестуя против его задержания, и умудрилась отправить незадолго до удаления Джорджа. Она не могла узнать, дошло ли оно. Написала и Босуэллу, излив все переживания пленницы и умоляя его сохранять доброе расположение духа. О своих собственных горестях рассказала мало, не желая причинять ему еще больше боли. И тем более не могла знать, дойдет ли когда-нибудь до адресата это письмо.
Джордж рассказывал, что ходят слухи, будто бы Босуэлл предложил Дании Оркни и Шетландию в обмен на освобождение и Фредерик будто бы заинтересовался, но, несмотря на титулы Босуэлла, понял, что лорды не признают сделки. Может быть, потому его и удерживают, может быть, Фредерик собирается предложить его им в обмен на острова.
В середине апреля, прямо перед Страстной неделей, свои таланты продемонстрировал Уилли – доставил Марии два драгоценных письма. Одно было копией писанного Босуэллом Карлу IX – «Стало быть, оба мы с мольбою бросаемся к его ногам!» – подумала Мария, – другое адресовалось ей.
– Говорят, заключение его не столь сурово, как ваше, – шептал Уилли, когда они прогуливались вместе в маленьком садике возле кухни. Несколько солдат вскапывали землю, готовясь к посадкам. – Его перевели в Мальме, в Швецию, в тамошний замок, в ту комнату, где помещался Кристиан II Датский, свергнутый тиран. Она большая, сводчатая, говорят, на первом этаже. Им пришлось вставить дополнительные решетки в окна, готовясь к приезду Босуэлла.
Значит, они знают, как он ловок в побегах! Сердце ее чуть сжалось.
Уилли сунул ей две бумажки, и она быстро спрятала их в рукав. Солдаты с виду усердно копали, но, несомненно, пристально наблюдали. Придется обождать, пока она не окажется в гардеробной, и только тогда уж читать.
– Я скучаю по Джорджу, – громко проговорила она, чтобы все слышали.
– Да, – согласился Уилли. – Я слыхал, он собирается ехать во Францию. Говорит, не найти ему тут счастья, и, раз уж его так наказали, лучше отправиться за границу, там хоть можно повидать что-нибудь новенькое.
– О! – вздохнула она.
Потерять и Джорджа! А потом заметила, что Уилли скрытно подмигивает.
– Матушка с батюшкой горевать будут, – продолжал Уилли. – Да таковы уж молодые люди!
Вечером она жаловалась на боли в животе и тошноту, и обстоятельство это заставило ее провести необычно долгое время в туалетной. Обожающие Марию девочки обеспокоились больше всех и вызвались сделать холодный компресс на голову. Может быть, согласилась она, но лишь после того, как ужасный, мучительный приступ пройдет. А пока им лучше уйти, ибо глядеть на это невыносимо.
В слабом свете единственной свечи, издавая притворные стоны и имитируя рвоту, Мария развернула письма.
«Его христианнейшему Величеству
Карлу IX Французскому.
Сир!
Я покинул Шотландию с целью дать знать королю Дании о великих и откровенных злодействах, содеянных в отношении королевы Шотландии, его близкой родственницы, равно как и меня самого. Намереваясь со всем усердием обратиться по этому поводу к Вам, я был прибит штормом к берегам Норвегии и затем прибыл в Данию. Здесь нашел месье де Данкея, Вашего посланника, и отдал оному полный отчет о моих делах, умоляя его уведомить Вас со срочным курьером, что он и обещал. Не сомневаясь в выполнении обещания, покорнейше молю Ваше Величество вспомнить о доброй воле, которую я выказывал всю свою жизнь, служа Вам, каковое служение надеюсь продолжить в дальнейшем. Не угодно ли будет Вам почтить меня ответом, подобным тем, что Вы даете каждому, уповающему единственно на Вас после Господа Бога.
Сир, покорнейше поручаю себя Вашей милости и молю Всемогущего Господа ниспослать Вам счастья и долгих лет жизни.
Из Копенгагена, двенадцатого ноября.
Ваш покорнейший и преданнейший слуга,
Джеймс, герцог Оркнейский».
Двенадцатое число прошлого ноября! Ничего не сделано, никаких действий во Франции не предпринято. Письмо с просьбами, полными достоинства, ничего ему не дало.
Она издала долгий, тихий болезненный стон, на сей раз непритворный. Мир отвернулся от них. А Фредерик, вдруг вспомнила она, был одним из прежних поклонников Елизаветы. Он прислушался бы к Англии.
Трясущимися руками она открыла второе письмо.
«Дражайшая жена моя!
Пишу это так же, как ты мне однажды писала, и говорю сам с собой, не ведая, увидишь ли ты когда-нибудь это письмо, но писать тебе – все равно что себе самому. Ибо мы едины. Я чувствую это сейчас сильнее, чем прежде, сильней, чем тогда, когда мы были вместе.
Итак, оба мы в заключении, удерживаемые против воли. Тебе хуже, чем мне, возлюбленная моя, тюремщики – твои враги, мои же не держат против меня личного зла. Я был задержан в Бергене по частному поводу, а здесь меня держат как политического заложника. Надеюсь мало-помалу убедить их, что держат меня напрасно. Никто не заплатит за меня выкупа, и я нынче не имею особого политического влияния. Одно огорчает меня – невозможность прийти к тебе на помощь.
Если когда-нибудь каким-либо образом отказ быть моею женою поможет тебе, воспользуйся этим. Может быть, это все, что я могу для тебя сделать. Но знай – это лишь политическая уловка, которую я разрешаю тебе, и никогда не признаю сего отказа сердцем своим, в котором ты навсегда пребываешь.
Будь муженственна и всегда люби меня так, как люблю тебя я.
Джеймс».
Она упала на маленький стульчик и разразилась отчаянными рыданиями.
Страстная неделя начиналась с дождливого Вербного воскресенья. Поскольку священника на острове не было, нельзя было и отпраздновать святые дни. Леди Дуглас, вдохновленная чудовищной мыслью, высказала предложение пригласить Джона Нокса, чтобы он прочел проповедь – предложение, к счастью, неосуществимое, благодаря нерасположению Нокса.
Так что Марии пришлось изобретать свои способы празднования. У нее был молитвенник и часослов; она потребовала от приближенных хранить молчание по утрам и вечерам и поститься и пригласила разделяющих ее
