веру присоединиться к ней в молитвах и размышлениях.
Остров уже был покрыт новой зеленью, столь яркой, что она казалась живою. Каждая веточка окуталась прозрачной зеленою дымкой, у каждого дерева был свой оттенок, и, когда ранним утром и позже днем кусты и деревья освещало солнце, все купалось в нежном зеленоватом тумане.
Печальная литургия, повествующая о предательстве, расставании, муках и смерти, захватила Марию. Никогда эти события не казались столь близкими, столь насущными. Шпион Иуда, живший рядом с Иисусом, близко знавший Его, предал Его за деньги: лорд Джеймс. Верный и храбрый, но бессильный Петр: Босуэлл. Толпа, кричавшая: «Осанна!» и постилавшая одежды свои по дороге, а через шесть дней требовавшая распятия: лорды и эдинбургская чернь; одни визжали: «Отпусти нам Варавву!»[8], другие: «На костер шлюху!» Первосвященники, которым следовало быть самыми честными и справедливыми, замыслили убийство. Каиафа первосвященник, изрекший, что «лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб»[9]: Джон Нокс. Синедрион – лорды Конгрегации. Римские чиновники, которым следовало быть беспристрастными, но которые подчинились требованиям черни: французы и англичане.
Расставание с учениками: прощание Марии с Босуэллом на ветру на поле битвы, ее взгляд вслед ему, скачущему прочь. «Уже немного Мне говорить с вами; ибо идет князь мира сего… Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями взять Меня. В чем вы обвиняете Человека Сего? Если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе»[10].
Все рассеялись: «Вот наступает час, и настал уже, что вы рассеетесь каждый в свою сторону и Меня оставите одного»[11]. Гамильтоны, которые так и не пришли, Гордоны, которые так и не пришли, пограничники на Карберри-Хилл, растаявшие под жарким солнцем. Да, силы ее либо рассеялись, либо попрятались, либо заключили мир с лордами.
Да, каждую минуту каждого часа, проведенного ею в молитвах, на коленях на полу перед распятием, она знала, что холодные, глядящие на нее глаза говорят ей: «Если бы Он не был злодей, мы не предали бы Его тебе». Она виновата. Она любила Босуэлла и пустила его в свою постель и в душе желала избавиться от Дарнли. Кто-то услышал глухой шепоток в ее сердце и превратил его в ее тяжкое бремя. Замысел Дарнли убить ее не оправдывает ее собственного греха, ибо она ненавидела его в сердце своем задолго до этого.
«О, возлюбленный Боже, – молилась она в начале недели, – смилуйся надо мной и над моими страданиями. Забери меня у врагов моих и дай мне свободу». К концу же недели только просила: «Господи, прости меня, грешную».
Пасха пришла в сиянии славы, прекрасным, сияющим днем, когда ветви деревьев трепетали, гнулись и раскачивались. С запада дул, несясь через остров, теплый ветер, обещающий наступление тепла и лета. Лэрд устраивал праздник в зале, солдаты гарнизона повтыкали в петлицы одуванчики и принялись играть в ручной мяч на зеленом лугу. Девочки Дуглас натянули надушенные перчатки и за обедом объелись миндальным пудингом и сластями в фиалковом сиропе. Позже днем все обитатели замка радовались весеннему дню, прогуливаясь, распевая, играя в игры на молоденькой пробивающейся травке. Леди Дуглас с Марией взялись за руки и прошлись вместе в танце. Жена лорда Линдсея на последних месяцах беременности сидела на траве с Марией Сетон и аплодировала им. Ветер сорвал с нее шляпу, и шустрый Уилли метнулся за ней и поймал, прежде чем она успела упасть в воду.
Шел апрель, приближался май. Минул год с тех пор, как Босуэлл затеял отважную рискованную игру, стремясь добиться признания их брака, и утащил ее в Данбар. Носящиеся в воздухе ароматы ландышей и вереска так живо напоминали об этом, что он стал сниться ей каждую ночь. Его присутствие в снах вселяло и усиливало другое пьянящее чувство – чувство свободы. Они скакали верхом, и любили друг друга, и бродили, свободные и не сознающие этого, как рыба не сознает, что плавает в воде, но задыхается и бьется, вытащенная на сушу.
Она страстно жаждала освобождения. Иметь возможность войти в комнату без стражи и надзора. Иметь возможность улечься без разрешения. Иметь возможность видеть другие лица и другие места вместо тех, что она видит день за днем. Свободной она была только в снах, и тем больней оказывалось пробуждение.
У жены лэрда начались роды, и старая леди Дуглас дежурила при ней, и Марию вдруг стали охранять не так строго, как прежде. Простое избавление от посторонних глаз, от постороннего присутствия она переживала как избавление от оков. Новоиспеченным матери и бабушке предстояло еще какое-то время провести в покоях круглой башни.
Мария написала королеве Елизавете, надеясь, что выпадет шанс передать письмо. Уилли как-нибудь это устроит.
«Мадам, дорогая моя сестра!
Длительность томительного моего заключения и обиды, нанесенной мне теми, кому я сотворила немало добра, менее огорчают меня, чем невозможность поведать Вам живые подробности моих горестей и несчастий. Возможно,
Вам будет приятно вспомнить то, что говорили Вы мне много раз: получив от меня подаренное Вами кольцо, Вы поможете мне в трудный час. Как Вам известно, лорд Джеймс забрал все, что у меня было. Мелвилл, коего я не раз посылала тайно за сим кольцом, дражайшим из моих ценностей, сказал, что не смеет доставить его мне. Посему заклинаю Вас проявить сострадание к Вашей доброй сестре и кузине и верить, что во всем мире нет у Вас более преданной родственницы. Вам следует также подумать и о значении сего примера.
Прошу, пусть никто не узнает, что я Вам пишу, иначе со мной могут обойтись еще хуже. Они уверены, что друзья их при Вашем дворе сообщают им все, что Вы делаете и говорите.
Храни Вас Господь от несчастий, и да ниспошлет Он мне терпение и милость Свою, чтоб когда-нибудь я могла рассказать Вам о своих мучениях и тогда сообщить больше, чем осмеливаюсь писать, а сие может сослужить Вам немалую службу.
Ваша покорная и преданная сестра и кузина,
Мария.
Из тюрьмы в Лохливене».
Она сложила письмо и сунула его в молитвенник. До сих пор в священных книгах не рылись, ибо все католическое было неприкасаемым.
В последний день апреля погода все время менялась. Мария проснулась под назойливый шум дождя, который, казалось, просачивался сквозь камни башни; она слышала, как вода каплет и струится в трещинах старых стен. Земля на дворе не могла целиком впитать влагу,
