и коротаю жизнь с жареными птицами.
– Ну и отлично, это же тоже хорошо…
– Хорошо или плохо – не знаю, но как есть! – заявляет Хунсин. – В школе почтенный учитель проявлял ко мне довольно много внимания… В университеты я не поступил, потому что талантами не блистал. Не сумел я поступить в вуз, чтобы учителю славы прибавить. Если учителю хочется жареной курочки отведать, то я готов ее за полцены отдать. Или если денег нужно, то смело говорите, много я не дам, но три сотни, а то и пять смогу.
– Все у меня в порядке с деньгами! Все в порядке!
– Учитель, Вы не церемоньтесь, наставник и ученик – что отец и сын, Вы не любезничайте.
– Если возникнут трудности – обязательно тебя найду.
– И еще приходите к нам покушать. – Хунсин поднимает свободную руку, ярко светятся на ней часы. – Приходите в нашу лавочку, посидите, опрокинете пару чарочек на радость Вашему ученику.
– У меня срочное дело, в другой день, в другой…
После прощания с Ма Хунсином твой живот буль-булькает. И у тебя в голове снова начинают фланировать, выискивая друг у дружки недостатки, две женщины. Четыре блока первосортных сигарет становятся очень тяжелыми, как же из них сделать деньги? Тебе следовало бы поучиться торговому ремеслу у Хунсина. Нет, к кому бы ты не обратился за уроком, так это точно к Ма Хунсину. Время рабочего перерыва, большая часть жителей городишка на велосипедах разъезжаются по домам на обед (городишко-то небольшой), и на улицах волнами клокочут велосипеды. Велосипеды не только захватывают тротуары, но и выкатываются на проезжую часть. Отражают солнечный свет никелированные детали, образуя серебристый поток. Седану мэра приходится со сдержанным стоном пробираться вперед. От беспомощности полицейские на перекрестке закуривают. Велосипеды накатывают водяным валом, а вместе с ними и перезвон колокольчиков, разнородные лица безо всякого выражения едут на велосипедах, все будто бесцельно следуют по течению, подобно тому, как один прибой сменяет другой.
Учителя физики сносит в тень здания, цветастый товар на лотках под открытым небом прикрывает отчетливый слой пыли, хозяева ларьков по большей части носят очки-хамелеоны в золотистых оправах, стеклышки в очках все красные, как мясная подлива, глаза под стеклышками все синие, кожа под стеклышками вся красная, лица у лоточников все злые. Ты видишь лавочника, торгующего тканью, видишь лавочника, торгующего фруктами, видишь лавочника, торгующего готовой одеждой, видишь лавочника, торгующего очками, видишь лавочника, торгующего обувью… Лавочника, торгующего сигаретами, ты не замечаешь.
На стене в дополнение к рекламкам и многочисленным слоям краски имеются еще раскрашенные цветными мелками очаровательные женщины (ни одного мужчины) с пищевыми продуктами и прочими товарами в руках, улыбаются они потоку людей на улице – Ты уже сожрал дочиста все цветные мелки, которые были у жирафов, альпак и бизонов. Чтобы ублажить твои желания, чтобы поддержать твои духовные силы, мы вынуждены с риском для жизни идти к вольерам хищников – Пробираться за этим первосортным «кормом» в логово волков и тигров. Под злобными взглядами хищников каждого из нас прошибает пот, руки наши окрашиваются синим, красным, черным и белым и теперь напоминают лапы чудовищ. Кушай, кушай, кушай, подлец! Из-за нас ты совсем расчувствовался. Ты говоришь, что он глядит на нарисованную на стене улыбчивую тучную женщину. В высоко задранной левой руке у нее зажат поджаристый, формой напоминающий огромный молот хворост из теста, а в правой руке – миска с золотистыми жареными пельменями. Рядом с тучной женщиной обнаруживается улыбающаяся ему еще более дородная особа с откровенно обнаженной грудью, пожирает она свиную ножку и запивает ее пенистым пивом…
Бурление в животе не затихает, и учитель физики ощущает, что проголодался.
А почему бы ему мелков не поесть? Это мы интересуемся.
Я должен был бы сидеть за столом, в левой руке держать купленную в школьной столовой пампушку, желтую, потому что в них многовато соды добавляют, а правой рукой красными палочками кушать рис. Напротив меня сидела бы косметолог, слева – Дацю, а справа – Сяоцю. Восковая красавица похрапывала бы после съеденного вместе с едой лекарства. Только на столе было бы не мясо коровы, а мясо свинки (мучают учителя физики сомнения: откуда это в последнее время на столе постоянно мясо? свиные кишки все равно же то же мясо).
Он самозабвенно блуждает в толпах клиентов у дверей забитых закусочных, ресторанчиков и забегаловок и вдруг додумывается: на освободившемся от меня месте в этот момент сидит обзаведшийся моим лицом, одевающийся в ту же зеленую форму, что и я, так же выбритый, как и я, надевший мои очки, вроде как я, а не я, учитель физики средней школы.
Он, прикидываясь папой Дацю и Сяоцю, занял мое место!
Он, прикидываясь мужем косметолога, занял мое место!
Он, прикидываясь зятем восковой красавицы, занял мое место!
Мнимый зять восковой красавицы должно быть помогает восковой красавице справлять нужды, присматривает за ней, когда та пьет и ест, это еще не велика беда; и мнимый же муж косметолога может, выставляя фальшивку за подлинник, лечь с ней в постель!
Вдруг проседает сердце у учителя физики, а сумка чуть не вылетает из рук на землю. Тут же он ощущает, будто не ему принадлежащие очки основательно сдавливают лицо. Дужки основательно сдавливают твою переносицу, намечается пот, все тело зудит, будто забрались под кожу остатки волос на голове, вернуться домой, надо вернуться домой! Домой, домой, домой… Домой, где все навевает тревоги, домой, где все приелось, но неотвратимо, домой, где погребена любовь, домой, где разгоняется боль. Дом, без которого чувствуешь себя неполным; дом, в котором чувствуешь себя тяжко.
В животе вертится звучная песня. Песнь-дилемма, посвященная семье и любви, счастью и боли. Песнь та гласит о бесконечных внутренних перипетиях неуверенного, стоит ему отступать или идти дальше учителя физики средней школы, десятки лет тащил он на себе кангу ремесла, десятки лет склонялся под бременем жизни, десятки лет болтался в неустойчивом обществе и вдруг впервые обрел свободу, впервые имеет деньги в кармане, впервые узрел перспективы на отмели похоти и любви.
Звук песни подобно цветку медленно распускается в животе у учителя физики, панорамно высвечивают нутро лепестки, тонкие, твердые, как резьба по слоновой кости, как граненые алмазы. Музыка эта мрачная, полна она мужественных чувств бренной старости и неимоверной усталости. Это ощущение тоскливое, но с ним обретается и уют – Тоскливый уют – Плотский уют – И когда ощущение достигает пика, плоть бунтует против него и гонится за собственным ублажением – И это ублажение есть смена тональности
