и поднялись.
Мария еще не спала, читала, когда услышала почти за полночь, как кто-то въехал во двор, а потом снизу из караульной послышался голос Мейтленда. Быстро накинув халат, она вышла из покоев и стала спускаться по лестнице.
Мейтленд поднял на нее удивленный взгляд.
– Ваше величество… – Он откинул капюшон забрызганного грязью плаща, и стражник закрыл за ним дверь, в которую врывался ветер. Влетевшая горстка листьев рассыпалась по полу.
– Прошу вас, входите и расскажите мне, что произошло, – пригласила она. – Если только не слишком устали. Но я прикажу принести чего-нибудь подкрепляющего. Вы долго были в пути?
– Из Лондона четыре дня без остановки, – ответил он, поднимаясь по ступенькам. Она видела, с каким трудом он передвигает ноги.
– Войдите, сядьте. – Она указала ему на самое просторное кресло, обложенное подушками, приказала слугам подбросить поленьев в огонь и принести чашку оставшегося бульона.
– Любимый бульон моей матушки, – уговаривала Мария. – Из телятины, с цыпленком и розмарином… Чудесно восстанавливает силы.
Мейтленд был слишком хорошо воспитан, чтоб проглотить его залпом, как ему, несомненно, хотелось, но она ожидала, пока он покончит с едой, не приступая к расспросам.
– Все в порядке? – спросила она.
– Да. Я виделся с королевой и изложил ей все наши проблемы. – Он помолчал. – Ответ отрицательный. Она не назовет вас своей преемницей.
– Но… – Мария так огорчилась, что не могла составить фразу. Наконец она проговорила: – Какие же доводы она привела, если я собиралась в ответ подписать договор с внесенными в него изменениями?
– Какую-то ерунду, мол, назначить наследника для нее все равно что вырыть себе могилу. Твердолобые политические рассуждения о том, что наследник всегда стоит в центре внимания недовольных подданных королевства. Но какими бы ни были ее доводы – личный каприз или политические соображения, – она отказывается прояснить вопрос о престолонаследии.
– О! – Она почувствовала себя беспомощной и потерпевшей поражение. Как может Елизавета пренебрегать кровными узами и обычаями?
– Однако она заявила, что, если б ее вынудили выбирать преемника, ваши претензии были бы удовлетворены в первую очередь.
– Что это значит?
– Ничего. Это просто ее елизаветинская манера вести разговор, которая уже широко известна. Она сама называет ее «безответными ответами».
– А! – Огорчение Марии быстро переходило в гнев.
– Она предложила встретиться с вами и прислала вот это. – Мейтленд открыл мешочек, вытащил коробочку и передал ей.
Она приняла ее и почти взломала, выдернув один из замочков.
Внутри была бархатная подушечка, а под нею прощупывалось что-то твердое. Она вытряхнула содержимое, выкатилось кольцо – рука, сжимающая бриллиант.
– Это «кольцо дружбы», ваше величество, – пояснил Мейтленд. – Оно составное, и Елизавета оставила себе другую половину. Если когда-нибудь вы попадете в беду, его надо отослать ей. Она обязуется прийти к вам на помощь.
– Как мило.
Так как оно ей никогда не понадобится, это просто бессмысленная дипломатическая пустышка. Мария положила кольцо обратно. Потом, секунду подумав, надела на палец, где его можно будет все время видеть и с грустью о нем размышлять.
Мейтленд впал в оцепенение.
– Вы можете отправляться в постель, – сказала Мария. – Простите, что я вас задержала. Все это могло обождать до утра.
Когда Мейтленд ушел, она снова легла в кровать, слушая вой ветра и постукивание ветвей деревьев в эту ночь привидений.
«Говорят, нынче духи бродят вокруг, – думала она. – А здесь рядом покои, где умер мой отец, где он в отчаянии повернулся лицом к стене.
Вы здесь, батюшка? Если да, помогите мне справиться с этой бедной страной, которую мне оставили! Ежели мертвецы и впрямь обладают мудростью, поделитесь со мной!»
Но сны ее были обманчивы и лишены смысла, и утром она не стала мудрее.
Глава 9
Наконец пришел вызов. Джон Нокс, триумфально наслаждавшийся единоличной властью над Эдинбургом после того, как его приверженцы поднялись на защиту от духовной скверны мессы, знал, что придет день, когда королева вернется. Потом ему сообщили, что она хочет поговорить с ним. А покуда малодушное, робкое дитя сбежало в путешествие по королевству, как будто бы это поможет ей набраться храбрости для разговора.
Теперь она возвратилась, и было доставлено специальное приглашение на аудиенцию. Он перечитывал его несколько раз и чувствовал себя удостоенным избрания Божия, Господним орудием для борьбы с ней и указания на ее заблуждения.
Он с трудом дожидался назначенного для визита во дворец часа. За пятнадцать минут до срока – у него были точные часы, изготовленные в его любимой Женеве, стоявшие на столе, – отправился, быстро прошел через покатые, отшлифованные ворота Кэнонгейт, раскланиваясь с дворянами, которых замечал возле их городских домов по обеим сторонам. Миновал огромные ворота на Эбби-Стрэнд, пересек площадь, где все еще стояли алтари, в которых могли укрываться несостоятельные должники и законопреступники – еще одна папистская глупость! – поднял глаза на французские круглые башни и на парадный вход во дворец. Там, наконец, состоится битва. Он помолился, чтобы найти силы и нужные слова.
Из аудиенц-зала – самого большого в анфиладе королевских апартаментов – Мария увидела Нокса, стоящего во дворе. Высокий, худой, он под утренним солнцем отбрасывал длинную тень. «Похож на гномон[28]от солнечных часов», – подумала она. Потом гномон сдвинулся с места и направился к дверям дворца.
Итак, час настал. Сейчас она наяву взглянет в лицо этому человеку, человеку, который был яростнейшим врагом ее матери, а теперь и ее собственным. Долгое время он представлялся ей демоном, почти мифическим существом, вроде горгоны или сфинкса, и теперь трудно было вообразить, что в эту минуту он поднимается по лестнице, чтобы предстать перед ней.
Она села в кресло – не на трон – со знаками королевского сана над головой, расправила юбки и стала ждать. Брат ее, лорд Джеймс, послужит свидетелем разбирательства; в обоих концах зала стоят два стражника. Она мало спала ночью, но чувства не притупились, а обострились и возбуждались все больше в ожидании его появления. Он прошагал по большой лестнице перед залом так мягко, что она не услышала, пока дверь не открылась и он не возник на пороге.
– Мастер Джон Нокс, пастор кирки Святого Эгидия, составитель «Первой книги о дисциплине в Конгрегации», – объявил стражник столь выразительно, что стало ясно – это приверженец Нокса.
Нокс шагнул в зал, одним движением сбросил с головы свою плоскую шляпу и подошел к самому подножию ее кресла.
– Ваше величество, – произнес он, глядя ей прямо в глаза. – Лорд Джеймс, брат во Христе, – кивнул Джеймсу, потом вновь обратил твердый, пристальный взгляд на Марию.
Глаза у него были темно-карие и обладали способностью долго
