смотреть не мигая. «Лицо не назовешь неприятным», – думала Мария. Ровные брови, правильный, соразмерный, прямой нос, красивые губы. В сущности, не было в этом лице ничего примечательного, лицо ординарное, только чрезмерно длинная, пышная борода отличает его от любого придворного средних лет. Борода да строгие темные одежды – униформа реформатов.
Он, со своей стороны, с неудовольствием принужден был признать ее красоту. Его испытующий взгляд открыл, что виденные им портреты передавали ее черты – большие, прикрытые веками, янтарного цвета глаза, длинный, прямой нос, маленький, изогнутый рот, – не улавливая жизненной силы. Возможно, все дело в цвете лица, в тоне кожи, или в осанке, стройности и худобе, или, быть может…
– Мастер Нокс, мы послали за вами потому, что нас с некоторых пор беспокоят ваши поступки.
Голос. Голос столь же коварный, как у сирены – мягкий, богатый и ласковый. Хочется слушать еще и еще.
– Вы восстали против нашей покойной матушки-регентши, причинив ей много печали и горя, и вы написали, что женщина не должна быть королевой. Это измена, ибо я – ваша королева и государыня милостью Божией!
Пусть ответит. Она больше его не боится. Он всего-навсего человек.
– Значит, вы не забыли шотландский язык, – с угрюмым удивлением произнес он. – Я опасался, что лорду Джеймсу придется переводить мои слова на французский.
– Я все время слышала шотландскую речь, пребывая во Франции. Вы забываете, сэр, что при мне оставались мои дамы, равно как и придворные шотландцы.
Если он думал, что сможет говорить Джеймсу в сторону что-то, чего она не поймет, то жестоко ошибся.
– Что касается «Первого трубного гласа», – он сменил тон, словно теперь вел не частную беседу, а вещал с кафедры проповедника, – я полагаю, вы именно это имели в виду, – разумеется, там было сказано, что правление женщины отвратительно и неестественно, но Господь допускает это в Своих целях. Если народ согласен жить под началом женщины, я не буду противиться. В самом деле, мадам, я так же довольствуюсь жизнью под вашим правлением, как святой Павел властью Нерона.
Так он сравнивает ее с Нероном? Да как он смеет?
– Я не тиран, сэр, и вы это хорошо знаете! Я издала обращение, уважая вашу веру, и заявила, что в существующую в Шотландии на момент моего возвращения религию непозволительно вносить изменения. Вы его не читали?
Нокс хмыкнул.
– Ваша кузина, королева Елизавета Английская, издала точно такое же обращение, впервые взойдя на трон. Однако через полгода вместе с парламентом изменила религию по образцу той, которую сама исповедовала… в данном случае нечто среднее между католицизмом и реформатской киркой. Так что подобные обращения не имеют цены, они лишь маскируют истинные намерения правителя, которые скоро выходят наружу.
Мария выпрямилась в своем кресле.
– Любезный сэр, вам известно, что Господь повелел подданным во всем повиноваться своим правителям, и, если они исповедуют иную религию, чем монарх, разве Бог может одобрить это? – Этот вопрос поистине волновал ее. Раз она не собирается менять веру, значит, и другим должно быть предоставлено такое же право.
Нокс улыбнулся. Теперь она у него в руках, она ошиблась в своих рассуждениях.
– Дорогая мадам, вы, как сказал Христос фарисеям, «заблуждаетесь, не зная Писаний»![29]Что, если бы Моисей повиновался и принял религию фараона? Что, если бы Даниил обратился в веру Навуходоносора? Что, если бы – спаси Господь! – христиане подчинились римским императорам и вернулись к поклонению Юпитеру и Аполлону? Нет, дорогая мадам! Они были обязаны повиноваться, но не в вопросах совести.
Он начинал волноваться, мрачноватое лицо осветилось. «Но он упустил одну важную вещь», – подумала она.
– Никто из них – ни Моисей, ни Даниил, ни христианские мученики – не поднимал меча на своих князей, – медленно изрекла она. – Вот что главное.
Он по-прежнему смотрел ей прямо в глаза и сказал:
– Господь не дал им ни сил, ни средств сделать это.
Джеймс слегка вздрогнул, а Мария почувствовала, как тяжело заколотилось сердце.
«Ты же знала, что он думает именно так, – напомнила она себе. – Чего удивляться, что он открыто провозгласил это?»
– Стало быть, вы считаете, – продолжала она, – что, если подданным хватит сил, им позволено восставать на своего властелина?
– Поистине, если властелин наложит на них непосильное бремя, они должны сопротивляться всеми средствами, при необходимости даже силой. – Борода его вздергивалась и опадала, когда открывался рот.
Она не сводила с него глаз.
– В конце концов, – говорил он, – заповедано чтить отца и матерь свою, и долг по отношению к властелину согласуется с этой мудрой заповедью. Это тот же случай. Но если отец придет в бешенство или утратит разум и пожелает убить своих детей, разве не позволительно детям восстать и связать его и вырвать у него оружие – чтобы уберечь его от бесчестья детоубийства! Неужели вы думаете, что Господь разгневается на них за то, что они удержали отца от великого греха? То же самое, мадам, с властелином, который захочет убить своих подданных, детей Божиих. Слепой их порыв есть не что иное, как приступ безумной ярости. И поднять на них меч, связать руки, запереть в темницу, покуда рассудок не прояснится, – это не восстание против правителя, а истинное повиновение, ибо согласуется с волей Божией.
Поднять меч… связать руки… запереть в темницу… Так вот что он ей готовит? Вот что сделал бы Нокс, будь его воля, – назначил бы ей в удел, независимо от ее поступков, свержение с престола и заключение в темницу?
Она не сознавала, каким долгим было молчание, прежде чем Джеймс напомнил:
– Что вас беспокоит, мадам?
Она заставила себя вернуться к главному.
– Стало быть, как я понимаю, мои подданные должны повиноваться вам, а не мне, а я должна делать то, что им нравится, а не то, что считаю нужным. Значит, я обязана подчиняться им, а не они мне. – Она обращалась к стоящему перед ней Ноксу. – Ответьте на это.
– Упаси Боже, – отвечал он, – чтобы я когда-нибудь призывал подданных делать то, что им нравится. Я только желаю, чтоб и правитель, и его подданные повиновались Господу. Ваш долг – быть кормилицей Его церкви и заботливой мамкой Его народу.
Выходит, она должна покровительствовать реформатской кирке?
– Но я не вашу церковь хочу кормить, – сказала она. – Я желаю лелеять римскую церковь, ибо она для меня единственная церковь Божья.
– Ваше желание, мадам, не довод, – произнес он громовым голосом, который могли слышать все за пределами зала и даже во дворе, так как окна были открыты. – Равно как и мнение ваше не превратит римскую блудницу
