свежие цветы шепчутся за стеной, а желтенькие цветочки кактуса смеются на подоконнике.
Мы будто слышим гомон на обезьяньей горке, чуем кровавый запах трупа северо-восточного тигра, ослепительный свет ясной луны той ночи озаряет наши глаза, зубы и ногти.
– Скажи-ка, а почему ты вышла замуж за Чжан Чицю, ты же его совсем не любила? – Смотритель хищников хватает косметолога за запястье, надавливает, и она чувствует резкую боль, пальцы разжимаются, старый фотоальбом падает на получившийся из жира вице-мэра Вана корм для лигров.
Она возмущенно плюется в него, бьет его ногами, свободной рукой впивается ему в лицо. Он же свободной рукой надавливает ей на локоть, и все ее тело тут же обмякает, сразу становясь покладистым.
Я будто вижу зеленый календарь, это ранний вечер субботы, и в той великолепней заре затухание цветка граната породило красный гранат и зеленый гранат. Ты не обращаешь внимания на того всевидящего замначальника журналистского бюро, распахиваешь дверь и проходишь в тихий дворик матери, который до настоящего дня выступал фоном твоих воспоминаний. Засыпая ей в рот приготовленную по специальной рецептуре еду с усыпляющим действием, как не поддаваться тоске о том гранатовом дереве, отражавшемся в служившем заводью пышно-зеленым речным крабикам глиняном чане? И еще о том, как в сезон цветения нагие мать и дочь романтично прогуливались по дворику. На стволах и ветвях цедрелы появлялись ростки цвета абрикоса, ласточки с кроваво-алыми перышками на зобе прилетали ко мне домой, на скате крыши вили они гнезда… А теперь вошь скоро высосет тебя всю до самого донышка, пока не останется одна поседевшая кожа от тебя, моя когда-то своевольная от природы матушка. Изничтожив вошь, ты снова добавляешь в еду порошок дикорастущего женьшеня с гор по тайному рецепту. Это объясняется тем, что воспоминание о дворике пробудило любовь между матерью и дочерью. Ты лежишь на кровати, уже смеркается. Мать делится с тобой богатым опытом: нельзя быть не в ладу с собственным телом! Ласточки чик-чирикают в гнездах, а я всхлип-всхлипываю в постели. Потом медленно надвигаются черные тучи, падает весенний дождь. Капли дождя стук-стукают по черепице на карнизе, одна черепица отзывается бах-бахом, тысячи черепиц отзываются бах-бахом, всю ночь карнизная черепица отзывается бах-бахом, и к рассвету все красиво, как на картине. Набегает на наш городишко ветерок с полей, в себе этот ветерок несет цветы софоры, несет побеги трав, несет кваканье лягушек, несет любовь, несет головастиков. В переулке Золотых рыбок словно появилась деревенская девушка-цветочница, слышен ее сладкий, но не приторный голос, расхваливает она продаваемые ею сезонные цветы. Городишко всю ночь внимал весеннему дождю, на глухих улочках только и было слышно, что о цветах абрикоса. Цветы абрикоса давно уже превратились в грязь, цветы персика гниют под деревьями, цветы груши катятся по ветру, а деревенская девка совсем не знает, куда ей податься на чужбине. На пятый месяц надо бы расхваливать уже цветы горького латука. Я будто вижу, как тем ранним утром восковая красавица, ковыляя на забинтованных ножках, примчалась в среднюю школу № 8, постучала в дверь к учителю физики Чжан Чицю. Он как раз брился у зеркала, и весь подбородок у него был в мыльной пене. Брился он выкованным сельским кузнецом серпом для головы. Такой нож, хотя и неловкий в использовании, ни с чем не сравним по остроте. И можно быть совершенно уверенными, что именно из-за прихода восковой красавицы учитель физики в смятении допустил ошибку – Нож для бритья проделал ему большую дырку на крыле носа, которая обернулась шрамом, ставшим заметным опознавательным знаком и положившим начало произошедшей через десятки лет операции по смене лица Фан Фугую.
– Я понимаю, что ты его вообще не любишь, но ты все равно вышла за него замуж. – Смотритель хищников отпускает ее руку. Она садится на стул, взгляд у нее мрачный, наблюдает она, как он вытаскивает из кладовой с кормом для шакалов, волков, тигров и леопардов черный кусочек сушеного мяса и зверем вгрызается в шматок. По тому, как он жует, ты догадываешься, что зубы у него необычайно крепкие. По проступающим у него под скулами канатам связок ты заключаешь, что жевательные мышцы его прошли долгую закалку, они необыкновенно развиты. Звучит в ее пустых ушах его жестокий голос:
– Ты вышла за него, потому что обрюхатилась! В те времена хлопотно было в больницу сходить, чтобы сделать аборт, надо было показывать свидетельство о браке, записку из рабочей ячейки принести, подпись мужа получить.
Матка ее припоминает ощущения при первой беременности. Она грустно вздрагивает, словно ей между стенок сунули еще одну оплодотворенную яйцеклетку. Обезьяны с обезьяньей горки безумствуют в танце, скачет у тебя перед глазами та упавшая в лодку хищная обезьянья лапа, ты поднимаешь руки, прикрывая глаза, всхлип-всхплипываешь и прерывисто говоришь:
– Не… Не хотела я…
И несущий с собой запах дождя, придерживающий охапку чайных роз, с пропитанным насквозь алой кровью белым марлевым бинтом на носу и замызганными дождевой водой и глиной коленями учитель физики при средней школе № 8 мощным огнем пробивается в воскресенье в твою дверь, жалостливо встает у тебя перед кроватью. Ты видишь, что он весь дрожит, напоминая колеблющееся на весеннем ветру соцветие. Ты в то мгновение еще не осознала, что дрожал он по причине бурного ликования.
С собой он принес аромат цветов пшеницы, а еще запах только что побродившего между стеблей пшеницы поросенка. Дядя… Ах, мой «дядя…» Дядя держал у себя дома старую свинку, у той родился выводок поросят, а у тех белые пушинки на коже были такими же гладкими, как шелк или атлас… Резавший свинок дядя лучше всех выращивал свинок…
Бубня себе под нос, он обратился ко мне:
– Тетушка говорит, что ты заболела, сказала, чтобы я навестил… Цветы…
Он положил влажные чайные розы на край моей постели. С марлей на носу как же походит он на клоуна! Талия у него, ха – как у сушеной креветки! Торчком вставшие волосы – как у напускающего на себя отупелую грозность черного петуха!
Он заплакал. Слезы полились на марлевые бинты. Слезы у него желтые. Уши совсем уродские – что пенка соевого молока! Как бы я хотела отщипнуть ему эти уши!
– Да… Я никогда его не любила… – звонко всхлипывает косметолог.
Я словно вижу прилипшую к ноженькам восковой красавицы желтую грязь, в те времена в городишке столько желтой грязи было. Она прошла через желтую грязь, завязла в ней, и я понимаю, что она почувствовала конец распутным летам, пошла на поиски зятя, наполовину для
