и выпяченной грудью входит в дом с сумкой цвета свиной печенки.
Перед тем как зайти в дом, ты сунула в рот молочно-белую таблеточку, но не сразу проглотила ее, мы чувствуем запах растворяющейся у тебя на языке таблетки: полукислый-полусладкий, вовсе не безвкусный. Тут же мы понимаем, как многоопытно ты скручиваешь язык, волнуешь полость рта, давая железистым протокам выделить побольше слюны, и вот тогда ты сглатываешь таблетку.
Он также сообщает нам, что у тебя в кармане во все времена года хранятся такие молочно-белые таблеточки. Когда ты хандришь или тревожишься, они тебя приободряют и успокаивают; когда ты возбуждена и яростна, они тебя отрезвляют и смягчают.
На входе в комнату ты немедленно приходишь в бурный восторг, рот твой сверх обычного бойкий, губы твои походят на пару завязывающих романтическое знакомство на электрических проводах воробьев. Ты снимаешь ботинки, надеваешь шлепанцы, снимаешь брюки, надеваешь штанишки из поплина. В ходе этих процедур за ней наблюдают шесть глаз.
Она заталкивает Дацю и Сяоцю в стенной проем. Оба мальчика что есть мочи ругаются себе под нос.
Как и прежде, огни города проливаются в комнату. Ее глаза встречаются с его глазами, она хитро улыбается и тихо говорит:
– Ну и как? Никто тебя не разоблачил?
У него на лице слой за слоем громоздятся складки, к зеленой форме пристал слой разноцветной пыли от мелков. Во рту у него, кажется, сплошная мука, мы слышим, как он настойчиво шлепает языком.
– В первый раз все должно быть непривычно, – говорит она, проходя вперед и притрагиваясь ртом к кончику его носа. Он ясно ощущает, что это легкое соприкосновение приносит ему большое облегчение, в его печальной, недовольной душе появляется солнечный свет. – Тебе надо забыть, что ты – это ты. Крепко-накрепко запомни, что ты – это он. Твое лицо – его, язык – его, сердце – его, пузырь – его… Хватит слов – ты и есть он!
Он рассказывает нам, что туманные слова косметолога постепенно уменьшают число складок на лице учителя физики, идет на спад и звук хлюпающего во рту языка. Медленно приходят в действие две омертвевшие руки. Его ладони принимаются с затаенным ужасом гладить блестящие плечики косметолога. На ней широкая рубаха с круглым воротником из поплина, плечи полуоголены, пристают, подобно цепляющемуся за скалы влажному мху, к ее бездонно-темной ложбинке между грудей тонкие шерстинки.
Она никак не противится, но и не подает знака, чтобы он продолжал. Она лишь источает свой особенный запах и демонстрирует мощно благоухающую улыбку.
Мы слышим, как он говорит, что между ароматом и улыбкой прорывается продолжающийся плач Ту Сяоин по покойному мужу. Только тогда в грезах возникает застой, и его рука отодвигается, точно крупная птица убрала только было раскрывшееся крыло.
– Все вы, мужчины, одинаковы. – Она вытаскивает его из мечтаний. И замечает: – Я уже говорила, ты можешь продолжать к ней ходить, у меня нет причин ревновать по этому поводу!
Косметолог рвет на себе рубаху, поворачивается и уходит на кухню.
Снова скручиваются складки на лице учителя физики, он оказывается между источником благоухания и источником плача, разрывается между солнцем и луной. Он никак не может нарушить непреложные законы физики, и поэтому ему хочется броситься за солнцем, но он не может позабыть луну. Учитель физики собственными действиями подтверждает аксиомы, собственным примером обосновывает тайны физики.
Она громыхает и звенит мисками, котелками, ковшами и тарелками на кухне. Напоминает она резчика, который ваяет голову человека с целью заработать денег; но, когда эта голова оказывается в чужих руках, резчик ощущает смутную боль.
Учитель физики проходит на кухню, видит, что у косметолога взмокли ресницы. Он снова принимается трогать ее за руки. Она говорит:
– Правильно все-таки говорят: можно знать человека в лицо, но не в душу!
Любой литератор, силящийся во всех точностях передать перемены в чувствах между мужчиной и женщиной, – глупец, нет ничего лучше простого описания, подчеркивает сказитель.
Сказитель говорит, что учитель физики и косметолог вместе готовят ужин на кухне, он и она понимают друг друга без слов, интуитивно догадываются обо всем, близко взаимодействуют в малейшем движении как долгое время вместе тренирующиеся партнеры. Когда ей требуется кухонный нож, тот легкой птичкой опускается в руку. Когда ему нужно блюдце, тó проворной бабочкой садится перед ним. В это самое время Сяоцю, уже дважды подходивший к дверной портьере, просовывает круглую головку и интересуется:
– Папа, мама, а ужин скоро? Брат на стены лезет!
Портьера тут же опускается. Он и она глядят друг на друга. Кухню наводняют приятные запахи, жух-жух отзывается масло в котле, лижут дно кастрюли яркие угольные огоньки в печи, точь-в-точь как свирепый зверек вылизывает кости жертвы.
Внезапно она бросается вперед, начинает целовать губы учителя физики, в замешательстве приговаривая:
– Мой муж… Мой милый муж…
Я чувствую, что у него пересохло во рту, он с силой, с напряжением обхватывает мои руки. Косметолог утверждает: Мое сердце полно злобы, страсти, шаловливости. Но в первую очередь – тяги к мужчине. Когда-то давно это чувство загнало меня к нему в объятия, потом я вырвала ему зубы и вскрыла ему туловище. Я не считаю себя распутницей. В сущности, мужчинам именно развратницы и нравятся. Это игры котов с мышами. И на самом деле тревожусь я, что он ушел заниматься делом и все еще не вернулся. Однако я не тоскую по нему, нет-нет, не так, я скучаю по нему. Не влюбилась ли я в этого мужчину, у которого его лицо, но который не он? Мне не под силу ответить на твой вопрос. Неужто я поменяла ему лицо, чтобы разделить с ним подушку и трапезу? Говорю же, что не могу ответить на этот вопрос. Все случается весьма кстати. Кстати он умер, кстати он захотел, чтобы я ему лицо выправила, кстати вице-мэр Ван оттеснил его в морозильную камеру… Неужели я умышленно завлекла его к себе? Не может же он быть одержимым запахом твоего тела?
– Какая… какая ты ароматная… – упоенно говорит он.
Имеется еще один мужчина с таким же лицом, который многократно бранил меня за трупный запах, он говорит, что у меня даже из щелей между зубами мертвечиной несет. Вне всяких сомнений, восхищение пьянит мое сердце, тебе, возможно, и невдомек, но женщины более мужчин жаждут восхищения. И еще женщины более мужчин испытывают сострадание. Раз уж он увлекся моим запахом, то что же это я так скупа с ним? Ты наверно и не знаешь, что подлинный запах женщины проявляется, только когда ее
