обращением получаемого жалованья в пожизненное ежегодное пособие (285 рублей); пребывание в столицах ему было запрещено, в 1857 году получил разрешение жить у младшей дочери в Петергофе, в 1858 году разрешено жить в Петербурге; в марте 1859 года разрешено носить медаль в память Отечественной войны 1812 года и Кульмский крест.
Умер в Петербурге 27 июня 1859 года.
Бригген – очень правильный человек. Настоящий немец, хоть по матери и русский. Трудолюбивый, честный, знающий себе цену, готовый, если надо, идти в бой на смертельно опасного врага. Недаром у него шрам от полученной в сражении контузии. Притом он разумен и не стремится к невозможному. Эти качества, однако, не уберегли его от семейной драмы и привели к опасному конфликту с властями.
Поселившись в Пелыме, Александр Фёдорович деловито принялся строить дом в ожидании своего уже немалочисленного семейства. Однако в разрешении на переезд вместе с детьми Софье Михайловне Бригген было высочайше отказано, а оставить четверых малолетних детей на попечение родственников она не могла. Подавались новые прошения, дело тянулось почти десять лет. Сын Михаил тем временем был определён в 1-й Кадетский корпус, дочери – в Смольный институт. Домик в Пелыме так и не услышал детских голосов, не обрёл хозяйки. А потом и хозяин оставил его и перебрался в Курган. С семьёй общение продолжалось лишь в письмах. В 1841 году из письма дочери Марии Александр Фёдорович узнал о намерении супруги посетить его в Кургане и ответил довольно сдержанно, что делать этого не следует. Дело в том, что в 1839 году у ссыльного Бриггена родилась дочь от девицы Александры Томниковой, из крестьян деревни Рябковой Курганского округа. В последующие годы они продолжали жить вместе и прижили детей, из которых две дочери и, вероятно, сын дожили до взрослых лет. Воссоединение с законной семьёй не состоялось.
И новая жизненная стезя не была усыпана розами. В 1850 году разразился судейский скандал, чреватый для Бриггена большими неприятностями. В Курганском окружном суде рассматривалось дело об убийстве некоего крестьянина Власова. Кто-то из местного начальства оказался замешан в этом, и власти решили спустить дело на тормозах, да ещё и подвели под суд какого-то судейского чиновника, доискивавшегося истины. Разумеется, Бригген, будучи заседателем окружного суда, стерпеть этого не мог и добился пересмотра дела в Сенате, но, как и следовало ожидать, навлёк на себя гнев начальства. Ареста, к счастью, удалось избежать, но по приказу сибирского губернатора князя Петра Горчакова «за неуместные его званию суждения и заносчивое поведение» строптивый ссыльный переведён заседателем суда в глухой Туринск, откуда лишь через пять лет ему разрешили вернуться в Курган.
Начиналось новое царствование. В августе 1856 года последовали амнистия и восстановление в правах. И тут перед 64-летним декабристом возникла тяжкая проблема: как быть с семьёй – той, далёкой, почти забытой, и этой, что сложилась в годы ссылки?
Из письма Бриггена Евгению Оболенскому, 22 сентября 1856 года:
«Моя Александра Тихоновна начала выздоравливать от ужасной болезни, которая её постигла с начала этого года. Мысль, что я её оставляю, несмотря на все мои уверения, так сильно на неё подействовала, что она впала в глубокую меланхолию, следствием коей были сильнейшие истерические припадки, так что эта в продолжение 19 лет тихая и кроткая женщина дошла до сумасшествия. В припадках бешенства, на которые было страшно смотреть, рвала она всё на себе, била и бросалась на людей… едва два сильных человека могли, надевши на неё лазаретную рубаху, сажать её под запор».
Развязка семейной драмы неясна. Из Кургана Александр Бригген уехал. Последние два года прожил у своей законной младшей дочери Любови Гербель в Петергофе и Петербурге.
Пропащие бояре
Обсуждая революционные планы на сходках Союза спасения, Михаил Лунин со свойственной ему холодной дерзостью объявил, что для захвата в плен или убийства государя нужно составить боевой отряд из самых отчаянных соратников, готовых осуществить сие намерение ценою собственных жизней. Сегодня их назвали бы группой террористов-смертников; на лунинском же французском они именовались «la cohorte perdue» – дословно «потерянная когорта». А если обойтись без принятых у декабристов древнеримских аналогий и использовать язык кавалерии, получится «обречённый эскадрон». Если также вспомнить введённое Пестелем деление участников общества на три категории – бояр, мужей и братьев, – то участники лунинского проекта должны называться «пропащие бояре».
Идея была высказана Луниным в самом начале того исторического движения, которое для многих его участников завершилось в рудниках Забайкалья. Сам Лунин очень скоро разочаровался в террористических планах, другие участники и даже лидеры тайных обществ могли и вовсе о них не знать. Но кара постигла незнающих с той же неумолимостью, что знающих, и не очень виновные оказались в одной обречённой когорте с заведомо виновными. Тех, кто стоял у истоков движения, потом отошёл от него и всё же попал под карающий удар, действительно можно назвать пропащими боярами.
Дело без номера
Николай Тургенев не имел ни малейшего отношения к событиям декабря 1825 года. До самой смерти отрицал и принадлежность к Северному обществу. В этом случае, пожалуй, лукавил, чем вызвал на старости лет суровую отповедь прямолинейного князя Сергея Волконского. Но что верно – то верно: в самую деятельную – «рылеевскую» – пору общества пребывал в тысячах вёрст от Петербурга, в покойной Германии, в благословенной Италии, в прекрасной Франции. Тем не менее осуждён как опаснейший злодей по первому разряду. Показания, сделанные на него разными лицами, целиком и в виде выписок, занимают в следственном деле 30–40 листов, более половины бумажного объёма. Имена свидетелей – полный список лидеров тайных обществ: Пестель, Рылеев, оба Муравьёва-Апостола, Бестужев-Рюмин, князь Трубецкой, князь Оболенский, Никита Муравьёв, Пущин, Юшневский, Якушкин, Фонвизин, Митьков…
Николай Иванович Тургенев
Православный, но не без склонности к философскому деизму.
Родился 12 октября 1789 года в Симбирске.
Отец – Иван Петрович Тургенев, масон, приятель известного масона и просветителя Николая Новикова; в 1796–1803 годах – директор Московского университета; вышел в отставку в чине действительного тайного советника; умер в 1807 году. Мать – Екатерина Семёновна, урождённая Качалова, умерла в 1824 году. Братья: Андрей, Александр, Сергей.
Образование получил в Московском университетском пансионе, затем в Московском университете, затем в Гёттингенском университете в Саксонии.
Формулярный список в деле отсутствует, поэтому данные о службе неполны. В период обучения в университетах числился чиновником архива Коллегии иностранных дел в Москве. По возвращении из Гёттингена в начале 1812 года был принят на службу в Комиссию составления законов (директор Михаил Сперанский). Во время Наполеоновских войн, в 1813 году назначен состоять от российского правительства при Центральном административном департаменте союзных правительств (руководитель и
