Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 141
Лошади пошли по дороге, на которую вернул их хозяин. То слышался стук конских копыт, то слышался скрип колес дилижанса. Ицхак сидел и слушал. И смесь этих звуков вместе с шумом ветра навевали на него сон. Но он не заснул. Он только удивлялся, что так боялся этой поездки, хотя бояться было нечего. Высунул голову наружу и взглянул на дорогу, отступающую назад и бегущую навстречу. Закрыла дорогу вдруг горная цепь. Когда они прибыли туда, ничего он не увидел, кроме теней. Однако вдалеке вздымалась настоящая гора. И звезды дрожат над ней. Одни – окутаны дымкой, а другие – похожи на капли воды. И звук, напоминающий звон колокольчиков, исходит из горы. Что будет делать Авремл, когда подъедет туда, и как проведет он свой дилижанс? Когда они прибыли туда, не оказалось там ничего, кроме груды теней. И вереница верблюдов идет, и колокольчики на их шеях звенят.
Сидит себе Ицхак и не понимает, то ли эти самые мысли уже приходили ему раньше в голову, то ли именно сейчас, когда они запали ему в душу, кажется ему, что он уже думал об этом. Протер он глаза и поразился. Что это? Разве тогда не другие лошади были впряжены в повозку эту? И возница был другой, не Авремл и не Зундл, но – Нета, попутчик реб Юдла-хасида, который ездил вместе с ним, чтобы помочь ему раздобыть приданое дочерям. Протер Ицхак глаза еще раз, как бы прогоняя сон с глаз долой. Услышал внутренний голос: раз уж мы говорим о твоем деде, скажем главное. Реб Юдл, дед твой, великим хасидом был и ни разу в жизни шагу не ступил, если это не было ради Небес. Теперь вернемся к нашим делам. Итак, в Яффу мы едем, что скажем мы ей, Соне, когда явимся к ней? «Тпруууу, куда вы тянете нас, подлецы вы эдакие?» Уверен ты, что к лошадям относятся эти слова? Нет, к нам самим они относятся. Уверен ты, что это метафора? Нет, так оно и есть.
Сказал Авремл Ицхаку: «А ты, парень, песни ты не поешь, ничего не говоришь – чем ты занимаешься?» Вздрогнул Ицхак и спросил в испуге: «Я?!» Начал Авремл напевать: «Я… я тяжко страдаю, когда сказал, спасаясь бегством: все люди вероломны… И все-таки что ты делаешь?» Сказал Ицхак: «Ничего я не делаю». Сказал Авремл: «В смысле, что ты сидишь без работы. Когда я учился в хедере, учитель говаривал: чешись, но только не сиди без дела». Воскликнул один из пассажиров: «Что это блестит так, море?» Начал Авремл петь: «Море увидело это и отхлынуло…» Не успел допеть до конца, как исчезло море, и по обеим сторонам дороги поднялись горы, и дорога пошла вниз. Миновали они развалины, и еще раз миновали развалины, и спустились на равнину к ущелью Шаар ха-Гай.
Остановил возница лошадей, и лошади стали. И все повозки, и те, что были спереди, и те, что были сзади, стояли. Шаар ха-Гай начал заполняться повозками, и лошадьми, и ослами, и мулами; теми, что идут из Иерусалима в Яффу, и теми, что идут из Яффы в Иерусалим. Множество людей стояло возле экипажей. Одни смотрели на луну, а другие подводили свои часы. Одни хотели передохнуть от тягот дороги, а другие разыскивали владельцев экипажей. Возницы исчезли. Этот нашел себе местечко отдохнуть, а тот пошел по другим делам. Одни лишь лошади стояли, как уверенные в себе создания, знающие, что всему – свое время и, пока не требуется никуда идти, нет необходимости дергаться и суетиться.
Время ползет еле-еле и наводит скуку. Человек стоит рядом с другим человеком и знает, что не он ему нужен. И холод исходит от тела человека, и встречается с холодом, идущим снаружи, и порождает холод скуки. Здесь, в этом месте, стоит старый дом, низ его служит конюшней, а верх – кафе. Пылает огромная плита, и на ней стоят большие чайники. Решились некоторые из пассажиров и вошли. Одни улеглись на полу, а другие принялись искать местечко для своих косточек, чтобы прилечь. Все места уже были заняты. Этот лежит возле этого, и руки его прижаты к животу, этот скорчился как в чреве матери, а этот… голова его – на животе одного, а ноги – под носом другого. Официанты бегут в спешке, и в руках у них стаканы и кувшины с кофе; половину кофе на спящих проливают, а половину – бодрствующим наливают, не важно, желают те пить или не желают пить, и платят они против воли за этот крошечный стакан – втрое, вдвое. И они злятся на самих себя, что попали в эту пещеру разбойников, а ведь могли бы поступить, как другие, как те, что остались в своих экипажах и не должны платить за кофе. А в то же самое время стоят работники и поят кофе спящих в экипажах, не важно, желают те пить или не желают пить, и платят они против воли за этот крошечный стакан – вдвое, втрое. И завидуют они своим попутчикам, тем, что поспешили и вошли в дом. А уж раз их разбудили, достали они свою поклажу и взяли из приготовленного на дорогу хлеб, и маслины, и сардины, и овощи – и сели поесть.
Тем временем уже перевалило за полночь. Вернулся владелец дилижанса и стал кричать на своих пассажиров, что те разбежались во все стороны и задерживают выезд. Заторопились они, и забегали, и поднялись в повозку. Надели на себя всю свою одежду и завернулись во всевозможные одеяла, с наступлением полночи приходит пронзительный холод, и тот, кто не закутается хорошенько, наверняка простудится. Заглянул Зундл внутрь экипажа и спросил: «Все здесь?» Убедившись, что все на месте, натянул вожжи. Пошли лошади безо всякого недовольства, так как уже набрались сил, однако они не спешили и не бежали, чтобы не показать это своему хозяину, а то он решит завтра сократить им время отдыха.
Поехали они и миновали Латрун. Поднялся холодный ветер, и запах нежных пшеничных колосьев был слышен всю дорогу. Склонили пассажиры головы себе на плечи и задремали. Колеса экипажа одни только и бодрствовали. Время от времени щелкал Зундл кнутом над головами лошадей: показать им, что он продолжает следить за ними, и доказать себе, что он бодр. Не прошло много времени, как подъехали они к Рамле, к последней перевалочной станции для экипажей, направляющихся в Яффу. Очнулись пассажиры от сна – руки и ноги затекли, и во рту пересохло, и голова отяжелела, и все тело разбито. Вынужден был Зундл сделать небольшую остановку. Зашли они в трактир выпить чего-нибудь теплого. Самовар все еще был горячий, но огонь уже угасал. Раздул хозяин трактира пламя и принес стаканы. Пока суть да дело, стали расспрашивать его пассажиры о местных жителях и об их заработках; в те годы проживало в Рамле около тридцати еврейских семей: сапожников, и шорников, и портных, не сумевших прокормиться в Иерусалиме и ушедших в поисках работы в Рамле – «Союз в поддержку Сиона» в Германии немного помогал им. Когда полегчало пассажирам от чая, вернулись они в дилижанс.
Кругом царит безмолвие. Небо полно звезд, и между звездами плывет луна. Все владельцы часов вынули часы и сообщили своим соседям, который час. Открылись взгляду песчаные дюны и стали проглядывать очертания города Яффы и его садов. Лошади припустили, и пассажиры стали готовиться к прибытию в город, цели своего путешествия.
Когда выезжал Ицхак из Иерусалима, не знал, что скажет Соне. Но надеялся на себя, что во время дороги обдумает все и найдет нужные слова. Не доехал он еще до Моцы, как перестал думать о Соне. И когда прибыл в Яффу и пришел к Соне, то находился в том же состоянии, что и при выезде из Иерусалима; не знал, что ей сказать.
Наступили сумерки. Соня сидела в матерчатом кресле, и под головой ее – маленькая подушечка, продетая в петли на спинке кресла. Оба окна распахнуты настежь, и мягкая полутьма с улицы смешивается с полутьмой в комнате. И в комнате чувствовалась особая чудная сладость, свойственная Яффе в предзакатный час. Ни малейшего движения воздуха не было слышно, и Сонино естество целиком наполняло комнату. Прошли уже недели и месяцы, как оставила Соня детский сад и пробовала заниматься самыми разными вещами, но что бы она ни пыталась делать – не вышло из этого ничего. Решила поехать в Париж. Уж там-то она наверняка найдет, чем заняться. И уже рисовала перед собой все, что увидит в большом городе. Соня слышала, что Яркони из Парижа вернулся в Эрец Исраэль, и теперь ждала, что он навестит ее. И уже слышала звук его шагов и стук его пальцев в дверь. Так поступает человек, желающий сделать сюрприз для своего друга, и потому он приходит потихоньку; и не знает он при этом, что друг – ждет его. Боже Отец небесный, как слепы глаза молодых людей, которые уверены, что могут удивить девушку. Однако если Яркони хочет все же сделать мне сюрприз, притворюсь, что не знаю о его возвращении, что я удивлена. И обычным своим голосом крикнула Соня: «Войдите!»
Вошел Ицхак Кумар и предстал пред Соней. Сколько времени прошло, как перестали они писать друг другу, и не слышала она о нем ничего. Вдруг входит и является! Встала Соня с кресла и поздоровалась с ним. Зажгла лампу и снова села. Вытащила гребень из волос, причесалась – и взглянула на Ицхака, как на чужого. И вправду, нечто чуждое было в Ицхаке. Когда уехал Ицхак из Яффы, то уехал без следа бороды, а теперь что-то похожее на бороду было у него, ведь со дня годовщины смерти матери не касалась бритва его бороды. Вдобавок к этому – его иерусалимская одежда. «Итак, – сказала Соня, – итак, это ты, Ицхак, и ты прибыл из Иерусалима. Что нового в мире?»
Ознакомительная версия. Доступно 22 страниц из 141
