был Саша Любимов. Катя пригласила его отчасти в пику матери, убеждавшей ее «не смешивать общество», отчасти для Сережи, чтобы тот не скучал. Для такого случая Саша взял выходной день и сходил и парикмахерскую. Пока что он сидел у Сережи, прислушиваясь к долетающим звукам Катиного голоса.
Прозвонил звонок.
– Накрывайте, я отворю! – сказала Катя и, разбежавшись, весело распахнула дверь на площадку. Она была в праздничном настроении, ее обида на Войнаровского прошла, и увлечение тоже, она чувствовала себя красивой, привлекательной; ей шло белое шерстяное платье спортивного стиля, и она с удовольствием шла отворять гостям.
Но это были не гости, а управхоз Иван Семеныч, инвалид, который заходил иногда и спрашивал, хорошо ли греют батареи отопления и нет ли каких претензий, и с ним несколько незнакомых мужчин.
– Хозяин дома? – спросил Иван Семеныч.
– Дома, – ответила Катя, рассматривая одного из мужчин, молодого блондина, худого, с узким розовым лицом и такими светлыми волосами и бровями, что они казались бесцветными. «Какая нежная кожа», – отметила она…
– Повидать его надо, – сказал Иван Семеныч и вошел в переднюю, слегка отстранив Катю. Незнакомые вошли за ним, а позади шел милиционер, которого Катя раньше не заметила. «Ой, неужели опять Сережка что-нибудь натворил», – подумала она и пошла за отцом. «Да?» – спросил он, когда она постучалась.
– Папа, – сказала Катя, приоткрыв дверь. – Тебя спрашивают.
– Кто? – спросил он. Он стоял посреди кабинета, заложив руку за борт пиджака.
– Управхоз с милиционером и еще какие-то.
– Сейчас! – сказал отец. Он сказал это почему-то шепотом, присвистнув. Она закрыла дверь и слышала, как за нею быстро и мягко повернулся ключ.
– Он сейчас, – сказала Катя, выйдя в переднюю, и вслед за этими словами из кабинета раздался короткий сильный стук, будто шкаф упал. Катя не поняла, что такое упало и почему люди, пришедшие с управхозом, бросились в коридор. В недоумении она пошла за ними.
– Здесь? – спросил ее блондин, дернув дверь кабинета.
– Кажется, – удивленно ответила Катя, догадываясь, что он имеет в виду стук.
Сережа вышел в коридор, за ним Саша. В столовой женщины замерли с посудой в руках… Из глубины коридора спешила Надежда Петровна. Слишком длинная юбка мешала ей, и она на ходу нетерпеливо отшвыривала юбку ногой.
– Что тут происходит? – громко спросила она.
Ей не ответили. Блондин властно постучал в дверь. Дверь молчала. Кате стало вдруг страшно, страшно. Она прикусила косточки пальцев, боясь дышать…
– Васильев, ну-ка! – сказал блондин другому человеку. Другой – коренастый, низенький, черный как жук – заглянул в скважину, слегка потряс дверь за ручку и небрежно, как бы лениво привалясь плечом, распахнул обе створки настежь. И Катя увидела отца, лежащего во весь рост на полу, головой к порогу.
Сейчас же его заслонили чужие люди. Блондин стал звонить по телефону… Катя приблизилась к отцу, осторожно обходя его седую голову; наклонилась и отпрянула, увидев большое темное мокрое пятно на ковре. Отец лежал плечом в луже. Застонав, Катя упала рядом, заглянула в лицо с неподвижными, пустыми глазами… Запахло аптекой, замелькали белые халаты. «Попрошу отойти!» – сказал доктор. Катя встала и тупо стояла в стороне, пока его осматривали и что-то делали над ним.
Его стали класть на носилки. Беспомощны, как у куклы, были ноги в брюках, забрызганных грязью. Тетя Поля, строгая, с поджатыми губами, вынесла одеяло и прикрыла эти ноги.
– Он умер? – спросила Катя.
– Ранен, – ответил, посмотрев на нее, блондин.
Санитары понесли носилки. Тетя Поля перекрестилась.
– Ушел, – негромко сказал чей-то голос.
Катя вскрикнула и бросилась за носилками. С лестницы доносились голоса и топот.
У двери на лестницу стоял милиционер. Он не хотел выпустить Катю.
– Я поеду с ним! – сказала Катя и схватила милиционера за рукав.
– Куда поедете, куда! – сказал милиционер. – Все равно не пустят в тюремную больницу.
Позади раздался знакомый крик, которым у Сережи начинались припадки. Катя пошла обратно. И только дворники, стоявшие у ворот, да несколько случайных прохожих видели, как в санитарной карете укатил в свой последний путь преступник Степан Борташевич, бежавший от суда народа и партии.
Сережа бился и рыдал в углу коридора, и Саша, растерянный, стоял над ним.
– Помоги мне! – сказала Катя. – Поднять помоги. На кровать, на кровать…
Вдвоем они подняли Сережу, перенесли в комнату, уложили, укрыли. «Сережка, Сережка!» – привычно-успокоительно приговаривала Катя… Рыдать он перестал, но его знобило так, что худенькое тело прыгало под одеялом.
– Побудь с ним, – сказала Катя Саше и пошла за грелкой.
Тетя Поля повстречалась в коридоре и сурово опустила глаза. Катя ничего ей не сказала, сама согрела в кухне воду и наполнила грелку. В квартире хозяйничали незнакомые люди. Проходя мимо комнат, Катя видела, что делается. Васильев вешал печати на мебель. У отцовского бюро сидел блондин и вынимал бумаги из ящиков, рядом стояли еще двое, а в кресле сидела мать в своем праздничном наряде. Столовая стала похожа на посудный магазин: разнообразные сервизы, вынутые из шкафов, громоздились на столе и буфете; грудой лежало серебро – официантка его считала и записывала. «Евгений Александрович, – спросила она громко, – а хрусталь считать?» – «Считайте, Маша», – ответил из соседней комнаты блондин… Управхоз Иван Семеныч бродил за официанткой на своем протезе, длинные усы его свисали уныло. «Неужели нельзя отложить эту возню, – с отвращением подумала Катя, – неужели так важно непременно сейчас сосчитать ложки, когда человек хотел убить себя…»
– Зачем они тут? – трясясь, спросил Сережа, когда она ставила грелку к его ногам. – Что они делают?
Катя подумала: лучше сказать ему сразу. Пусть опять припадок, но лучше сразу.
– По-моему, – сказала она, – они описывают имущество.
– Он умер? – спросил Сережа совсем так, как давеча спрашивала она.
– Нет, нет; ранен.
Он пристально смотрел на нее лихорадочно блестящими глазами, дрожь его усилилась; Катя встала.
– Сереженька, я еще пойду узнаю. Мне так сказали. Я пробовала его руку, она была теплая, клянусь тебе чем хочешь… Ну, я еще спрошу.
– Скажите мне, как позвонить в больницу, – тихо сказала она блондину. – Я хочу знать, жив ли он.
Блондин слушал внимательно и холодно.
– Я звонил только что, – сказал он. – Он жив.
– А… состояние… очень опасное?
– Не выяснено. Мальчику лучше?
– Да.
– Доктора не надо?
– Нет.
Очевидно, бесполезно вторично просить, чтобы он объяснил ей, как позвонить в больницу. Сведения об отце придется получать из третьих рук.
Гордая Катя приняла это со смирением, которое поразило бы ее, если бы она отдавала себе отчет в том, что в ней творилось.
– Жив, – шепнула она, вернувшись к Сереже, и села в безотрадном ожидании неведомо чего. В комнате было
