ему праправнучка, и старичку сто два года, рожден в 1848-м.
– Год выхода Коммунистического Манифеста, – замечает Ряженцев, улыбнувшись.
– Совершенно верно! – отвечает старичок.
Он слышит хорошо и разговаривает бойко. Вид проходящего по двору офицера наводит его на мысль рассказать случайным собеседникам о своем участии в походе под командованием генерала Скобелева, и когда появляется девочка в лыжных штанах и говорит: «Пошли, дедушка», – старичок прерывает рассказ с явным неудовольствием.
– Современник Маркса и Энгельса, – говорит Ряженцев, провожая его взглядом. – Сколько вмещается в одну человеческую жизнь.
– Порядочно… – откликается Дорофея. Она стоит исхудавшая и решительная, на скулах горят неровные красные пятна, словно страдание опалило ей лицо. В колечке волос, заложенных за ухо под каракулевой шапочкой, явственно заметна проседь… Ряженцев спрашивает:
– Когда вы принимаете дела от Чуркина?
– Завтра, – отвечает она.
Чуркин уходит в отпуск. С завтрашнего дня Дорофея будет главной ответчицей за город, его хозяйство, за «дом угрозы» в Рылеевском переулке, за устройство всех этих людей, которые ходят по улицам… Бесконечный, благословенный день забот, помогающих переносить горе. Она прямо стоит возле Ряженцева под редкими медленными снежинками, падающими с неба, и смотрит на человеческую радость.
Счастливцы, получившие квартиры в новом доме, покидают свои старые жилища, туда перебираются другие жильцы. Так что новоселье празднуется не только на Точильной, но и на разных улицах, в разных домах. И в квартиру Борташевичей является с ордером горжилотдела высокая худая женщина в длинных болтающихся серьгах и с нею маленький нахмуренный муж. Их фамилия Ефимовы. С собой они привозят только ширму, обитую ситцем в цветочках. Но на площадке черной лестницы столяр Ефимов немедленно устраивает мебельную мастерскую. Много дней дотемна стучит молоток, визжит пила и шипит рубанок, и приходящие с черного хода наносят в кухню на подошвах опилки и стружки. И аккуратная тетя Поля ничего против этого не имеет, потому что она уважает товарища Ефимова, делающего из старых ящиков стулья, столы, табуретки и шкафы. У этой некрашеной новенькой мебели светлый, веселый вид и шелковистая поверхность, и из комнаты Ефимовых вкусно пахнет свежим деревом.
И еще приходят люди с ордером, и еще, – ведь в большой квартире Борташевичей из прежних жильцов осталось только трое: Катя, Сережа и тетя Поля.
В ту ночь, когда Евгений Александрович и его спутники ушли из этой квартиры, у Надежды Петровны сделалась истерика. Красная и безобразная, с искривленным накрашенным ртом, она кричала:
– Разве это дети? Это предатели! Пускай она без стипендии живет как хочет!
Сережа, заснувший было, от криков проснулся и вскочил. Катя, караулившая его, подбежала к двери и заперлась на ключ.
– Ничего! Не слушай! – говорила она, крепко обняв его. – Мы с тобой будем!..
А из-за двери неслось:
– Поля, слышите? Не давать им есть!..
«Какой позор!» – с нарастающим отвращением думала Катя… Тетя Поля не отвечала; не слышно было и Марго; забились в щели разрушенного муравейника и сидят тихонько… Надежда Петровна одна металась по квартире. «Тетя Поля уйдет, – думала Катя, – у нее было такое лицо… Сидит сейчас и думает: вот я кому служила…» Вопли Надежды Петровны стали стихать и стихли; тишина наступила в разрушенном муравейнике…
Под утро задремавшую Катю разбудил телефон. Задремав, она забыла о том, что произошло, и, с закрытыми глазами слушая звонки, подумала: «Ах, уже поздно, вон уже кто-то по телефону звонит, я проспала лекцию!» Открыла глаза и увидела ночную комнату, озаренную лампочкой в зеленом колпачке, спящего рядом Сережу – все вспомнила и поняла значение этих настойчивых звонков, которые не прекращались, несмотря на ночное время… «Папа умер». В чулках вышла в коридор, где висел аппарат; не зажигая света, нащупала трубку.
– Я слушаю, – сказала она и не узнала мужского голоса, прозвучавшего в ответ.
– Екатерина Степановна?
– Да.
– Говорит Войнаровский, – сказал он. Она не удивилась – в ту ночь ее ничто не могло удивить.
– Екатерина Степановна, у меня нерадостные вести.
– Умер? – спросила она и, не слыша ответа, замолчала сама.
Войнаровский сказал:
– Семья может его проводить.
– Хорошо, – сказала Катя. Села на стул и сидела впотьмах, охватив руками колени, до самого утра…
Степана Борташевича схоронили в залитой дождем могиле на Старом кладбище. От Сережи скрыли день похорон. Надежда Петровна не пожелала пойти. Одна Катя шла за гробом.
…Она вернулась с головной болью, разбитая и иззябшая, никак не удавалось собрать мысли… Когда она подходила к своему дому, откуда-то взялся Войнаровский и что-то сказал, она не разобрала, что именно…
– Хорошо, хорошо, – сказала она, чтобы избавиться от него… Дома, переодевшись в сухое, она легла в постель, чтобы согреться.
Вошла тетя Поля, села в ногах кровати и сказала:
– Ехать собралась, и Маргошку берет.
Катя промолчала.
– Как дальше будем жить? – спросила тетя Поля.
– Как будем жить, – сказала Катя, – так и будем жить. Поступлю на работу…
– Стипендии нет, плохо, – сказала тетя Поля. – Шутка – триста рублей в месяц. Сергей говорит, если троек не будет, опять станут платить, верно?
– Станут, – виновато подтвердила Катя.
«Я белоручка, разгильдяйка, дрянь», – подумала она.
– Договор перепишем на тебя, – сказала тетя Поля.
– Какой договор?
– Со мной договор о найме. Сходим в местком и перепишем, что я теперь у тебя служу.
– Тетя Поля, – сказала Катя, – как же я могу…
– А я зарплаты не спрошу, не бойся, – сказала тетя Поля. – Я не пропаду: и постираю, и пошью чего попроще для людей, и комнатку мою при кухне мне оставят, и будет кому хоть за вами присмотреть.
Вечером пришел Саша; Катя слышала, как они с тетей Полей на кухне считали вполголоса:
– На питание… За квартиру… За электричество… Ботинки починить… На трамвай – в институт и обратно – тридцать копеек в день…
Они занимались Катиным бюджетом. Жизнь оборачивалась множеством забот. Беспечные дни миновали. Оказывается, тридцать копеек на трамвай – это расход, тридцать копеек нужно заработать…
Катя заснула тяжелым сном, ей приснилось кладбище, мокрые от дождя кресты, месиво грязи вокруг черной могилы, куда опускают гроб… Во сне Катя стонала и плакала. Утром ей сказали, что звонила Наташа Штейнбух, просила Катю позвонить ей, как проснется; Катя не позвонила. Днем зашел Юра Смолян, сокурсник, – Катя велела тете Поле сказать ему, что нездорова, повидаться не может, выздоровеет – сама придет в институт. Она не знала, как ей держаться со старыми товарищами; той избалованной, гордой, победоносной капризницы, какой она была несколько дней назад, больше не было; а новая Катя еще не родилась.
Надежда Петровна уехала через два дня после похорон. Она не может здесь жить, объяснила она: ее истерзали воспоминания… Предложила ехать и детям…
