тротуары, крыши, карнизы домов – был покрыт чистым, свежим, голубоватым, словно синькой подсиненным снегом. Много было прохожих: мужчины и женщины выходили из ворот и подъездов; снег вкусно похрустывал под ногами. Звеня и сияя, прошел трамвай, крыша его была тоже в снегу и на буферах снег. Вагоны были полны людьми – первая смена ехала на работу. И Кате стало радостно и светло, что и она в этом могучем людском потоке. Она погналась за отходящим автобусом и на ходу вскочила на подножку.
Под фонарем стоял человек в брезентовом макинтоше поверх полушубка, в руках деревянный чемодан и толстый портфель, – типичный сельский командировочный, который только что приехал и направляется в Дом колхозника… Он во все глаза смотрел на Катю; проезжая мимо – одной ногой стоя на подножке, – она узнала его: колхозный агроном, тот, что давным-давно, летом, был в нее влюблен… Она кивнула ему дружески. Ее возмущение против него было такое ничтожное, глупенькое… Приятно, что в это торжественное для нее утро увидел ее и узнал знакомый рабочий человек.
Чуркин уходил в отпуск. Нина-жена приехала, Чуркин встретил ее на вокзале. Всегда это было счастьем: поезд медленно подходил, Чуркин с бьющимся сердцем шел по платформе, жадно ища ее лицо в окне вагона. И всегда милое лицо, обветренное и оживленное, показывалось в другом окне, не в том, на которое смотрел Чуркин; Нина стучала в стекло, Чуркин вздрагивал и видел ее – а потом стоял у вагонной подножки, мешая пассажирам выходить, и не мог дождаться, когда же выйдет она. Она выходила наконец, они целовались быстрым («черновым», говорил Чуркин) поцелуем, он брал у нее чемодан, она знакомила его со своими товарищами, и в толпе товарищей и носильщиков они шли к выходу, и Нина говорила радостно:
– Ты ни капельки не изменился!
А Чуркин в первые минуты ничего говорить не мог, только смеялся.
И в этот раз он ждал ее у вагона и наклонился – поцеловать, но она отшатнулась и сказала испуганно:
– Что с тобой? Ты болен!
У него был измученный вид, доктора гнали в санаторий, – вот теперь поедем вместе, заездился действительно, отдохнуть необходимо…
– У тебя неприятности! – сказала Нина, заглядывая ему в глаза. – Что случилось?
Но Чуркин не сказал, не хотел отравлять встречу тяжелым разговором. Он завез Нину домой и поехал в горисполком – сдать Дорофее дела на время отпуска.
Словно пуля, которую пустил в себя Борташевич, рикошетом ударила и Чуркина – такую боль и слабость чувствовал он после того несчастного дня. Невозможно, неслыханно оскорбительным казалось ему, что он, так близко стоявший к Борташевичу, попался на удочку этой лжи и любил и уважал человека, который ежеминутно предавал и топтал все, что ему, Чуркину, дорого… «Я к нему шел с открытой душой… а он, должно быть, надо мной смеялся со своей Надеждой Петровной!» Все отметили, что Чуркин после этой истории стал сух и замкнут, говорил только о делах и взглядывал на людей острым подозрительным взглядом – и некоторые от этого взгляда смущались…
Передача дел заняла не много времени: Дорофея была в курсе текущей работы и перспектив, сосредоточенна – понимала с полуслова, Чуркин ничего не должен был разжевывать… «Кажется, все», – закончив, сказал он с угрюмой задумчивостью. Она сказала:
– Еще вопрос: как там дети Борташевича?
– Дети Борташевича? – растерянно переспросил Чуркин, застигнутый врасплох. – Да что ж?.. Живут. – Он покраснел. – Я точно не знаю…
– Как не знаешь? – изумилась Дорофея.
Чуркин опустил глаза:
– Мать, говорят, уехала…
– Да! Я слышала! Мерзавка! Там больной мальчик…
– Ну, он мог бы поехать с матерью, – пробормотал Чуркин.
Дорофея пристально посмотрела на него:
– Ты был у них, Кирилл Матвеич?
– Почему я должен у них быть! – пришел в ярость Чуркин. – Почему?! Мало мне, понимаешь, неприятностей?
– Да дети при чем! – вспыхнула Дорофея. – Дети за отца ответчики, что ли?
– Ну, что ты мне говоришь! – со стоном сказал Чуркин. – Зачем ты мне это говоришь! Ты не понимаешь!
Она не понимала. Он не шел к Сереже и Кате потому, что берег себя от страдания этой встречи. Его рана не зажила. Он не мог, чтобы это повторилось… Дорофея разглядывала его так, словно первый раз видела.
– Ну, Кирилл Матвеич! – сказала она тихим от негодования голосом. – Ну, не ждала! От тебя – не ждала! И как это все вместе в тебе уживается!..
Чуркин закрыл глаза и сидел неподвижно, принимая упрек и не отвечая на него, отказываясь отвечать…
– Подумать!.. – вставая, сказала Дорофея. – Они же тебя, тебя ждали все время… и перестали ждать.
Она повернулась уходить.
– Я пойду! – сказал Чуркин. – Я… сегодня схожу.
Не оглянувшись, она вышла. Он остался сидеть как пригвожденный, дымя папиросой. Он не в силах был объяснить ей, что в нем происходит, вот этот страх перед новой болью, – не умел, и стыдно, стыдно…
Дома была Нина, расстроенная, непраздничная – теща ей рассказала, – брезгливо говорящая:
– С такой женой этого следовало ждать.
Чуркин сказал, что оставит ее еще ненадолго – ему нужно зайти к детям Борташевича. Нина посмотрела смягченно, уважительно и виновато:
– Зайди, конечно, надо проститься перед отъездом…
Что бы она сказала, если бы знала, что он не видел их с тех пор? Ей это в голову не пришло. «Ждали и перестали ждать…»
Долго он отстранял от себя это. Но, видно, неизбежно было опять войти в этот дом, подняться по этой лестнице, позвонить у этой двери…
Открыла не Поля, не Катя и не Сережа, а чужая женщина, она сказала:
– Их никого дома нет.
Чуркин почувствовал огорчение и облегчение – сразу; и собирался уйти, как женщина сказала:
– Только мальчик, он больной лежит.
Думая, что он не знает квартиры, она проводила его до Сережиной комнаты. Чуркин постучал, и дверь отворилась – ее отворил какой-то мальчик. Мальчиков в комнате было много, душ до десятка, из-за них Чуркин не сразу увидел Сережу. Тот лежал на кровати, к кровати был придвинут стул, на стуле стояла шахматная доска.
– Здоров! – задохнувшись от волнения, сказал Чуркин. Сережа смотрел на него, подперев голову худенькой смуглой рукой в белом рукаве рубашки. Черные глаза резко блестели на его маленьком лице. Чуркин видел, как изо всех сил это лицо старается сохранить спокойное выражение: тонкая бровь мучительно дергалась, выдавая эти старания… Стало очень тихо, мальчики замолчали и в тумане поплыли перед Чуркиным… «Пошли покурить!» – вполголоса сказал кто-то, и они вышли в коридор, осторожно топая. А Чуркин очутился возле Сережи. Застучав, посыпались шахматы с доски.
– Сережа! – сказал
