class="p1">– Куда? – спросил Сережа.
– Я сама еще не знаю, – сказала Надежда Петровна. – Решим потом, когда мысли придут в порядок. Пока поживем в Ростове, у нас там масса родственников.
Дети слышали впервые об этих родственниках и отказались ехать. Надежда Петровна всплакнула и сказала:
– Но вы меня проводите, конечно.
– Я не смогу, – сказала Катя.
– Не можешь проводить мать? – упрекнула Надежда Петровна.
– Ты не проводила папу, – сказала Катя, черные глаза ее сверкнули, как прежде.
– Бежать, бежать! – сказала, шепелявя, Марго. – Как ты останешься, Катюша, тут же воспоминания на каждом шагу… Он, негодяй, пишет мне из тюрьмы, чтобы я ему что-то там принесла, с какой стати?! Пусть носят те, кого он водил в чернобурках. Нет, бежать, бежать!
И она уехала вместе с Надеждой Петровной, без которой, по-видимому, не могла существовать, как ни страдала от ее деспотизма. Последним Сережиным впечатлением от проводов была Марго, увешанная, как вьючная лошадь, сумками и пакетами, старая Марго с желтыми волосами, убегающая от воспоминаний.
Было одно посещение, мучительное для Кати.
Пришла незнакомая девушка в старом мешковатом пальто и зеленом берете с помпоном на макушке; из-под берета на плечи свисали густые растрепанные волосы. Ненатуральным тоном, медленно и надменно, девушка спросила:
– Вы – дочь Борташевича?
– Да, – ответила Катя – и покраснела.
– Я – Зайцева, – сказала девушка и, манерно вывернув голову вбок, стала снимать с руки вязаную перчатку, каждый палец в отдельности, словно перчатка была лайковая и туго снималась. – Вы меня не знаете?! – спросила она с выражением глубочайшего удивления.
– Простите, нет, – сказала Катя. «Какая странная…»
– Вера Зайцева. Я сыграла Марию Стюарт.
– Ах, да… – сказала Катя, вспоминая. – Я слышала…
– Мне надо с вами поговорить, – сказала Зайцева, и ее надменность вмиг исчезла, перед Катей оказалось самое обыкновенное, не прикрашенное косметикой, простодушное и даже простоватое лицо.
– Садитесь, пожалуйста, – пригласила Катя.
Они сели в передней, по сторонам маленького столика.
– Это верно, что ваша мать уехала? – простецким голосом спросила Зайцева. – Ну вот, приходится советоваться с вами… Понимаете, не хотят меня посылать на смотр в Москву. Прямо не знаю, что делать.
Она всхлипнула и полезла в карман за платком, и ее большие вязаные перчатки с растопыренными пальцами упали с колен на пол. Катя подняла.
– Спасибо! – сказала Зайцева. – Они говорят, что я была его любовницей. Что я, должно быть, знала об его… поступках. Будто жена даже хотела из-за меня с ним разводиться… Я никогда в жизни не была ничьей любовницей! Я – актриса!
Она всхлипывала и сморкалась в маленький серый платок и говорила, а Катя слушала, нахмурив длинные брови, и вспоминала непонятные намеки Марго и с каким выражением, поджимая губы, мать произносила при детях фамилию Зайцевой… Кате раскрывалось грубое сплетенье обмана и клеветы, и, подобно Чуркину, она думала: «Как они лгали! Сколько мерзости оставили за собой!..» Обнаженные слова Зайцевой не оскорбляли Катю: она стала выше грошовой щепетильности… Она верила Зайцевой, потому что не верила матери: что сказала мать, то ложь, не может не быть ложью…
– Бог с ними, пусть бы говорили, я на сцене забываю все неприятности… Но они не хотят везти «Марию Стюарт» в Москву, заменили «Грозой»; вы видели «Грозу» у металлистов?.. Вы бы посмотрели, до чего там плохая Катерина, бог знает что, а не Катерина, я бы совсем иначе сыграла… Слушайте, вы не можете дать справку, что я не имею отношения… что это клевета?
– Вряд ли вам поможет моя справка, – сказала Катя.
– Вы думаете? – спросила Зайцева. – Но что же мне делать?
– Не знаю, – сказала Катя.
– Слушайте, а если я напишу вашей матери? Вы мне дадите адрес?
– У меня нет адреса.
– Нет адреса?
– Нет.
Это была истинная правда.
– Как же это… нет адреса? У вас? – недоверчиво повторила Зайцева, заплаканными глазами глядя на Катю.
Та молчала, опустив голову. Зайцева спрятала платок и стала медленно, с прежней жеманной манерой надевать перчатки. Надев, встала и произнесла, меряя Катю взглядом:
– Девушка, я в вас жестоко разочаровалась! Вы – дочь своего отца и не более того!
Желая сказать что-то и не находя слов, Катя вышла за нею на площадку. Зеленый берет спускался в сумрачный провал лестницы. Из провала еще раз прозвучали слова, сказанные не то Зайцевой, не то Марией Стюарт:
– Что мне теперь делать!..
Катя вернулась в свою комнату: все по-старому – мебель, книги, трапеция, – дико, что все по-старому, когда жизнь перевернулась… Стало тягостно, невыносимо сидеть одной; но не хотелось видеть ни Наташу Штейнбух, ни своих институтских – никого, кто напоминал бы о прежнем. Представился Войнаровский… «Глупости; все позади, до того ли теперь… Надо работать. Самое честное на свете – работа. Пусть трудная, мне ни легкости не надо, ничего, пусть увидят – дочь отца или сама по себе… А как искать работу? Куда ни приду, скажут: почему бросаете институт, вы лучше доучитесь…» Из Сережиной комнаты донесся голос Саши. Катя вошла к ним и сказала:
– Саша, устрой меня в твою бригаду, я хочу быть строителем.
Мальчики обернулись к ней.
– А институт? – спросил Сережа.
– В бригаду?.. – не веря, переспросил Саша.
– Екатерина, – сказал Сережа, – ты ведешь себя по-женски.
– Дайте мне делать, что я считаю нужным! – крикнула Катя. – Ты мне еще будешь указывать!..
– Там же под открытым небом… на верхотуре, – заикаясь от волнения, нелепо сказал Саша. Мысль, что Катя может быть с ним целыми днями, поразила его, он залился румянцем от нежданного счастья… «А зачем же она три года училась на биолога?..» Но он поспешно возразил себе: «После доучится. Разве я могу с нею спорить…» И закончил начатую фразу еще нелепей: – Как хотите.
– Устрой меня… пожалуйста! – повелительно попросила Катя, сверкая глазами.
– Дело твое, – сдержанно сказал Сережа. – Но это не линия поведения человека. Это линия поведения страуса.
Катя не ответила и вышла… Минула неделя, и вот Катя встала по будильнику в шесть утра; еще не рассвело. Она надела приготовленную заранее рабочую робу: мальчиковые ботинки, стеганые штаны и ватник; на штанах внизу были тесемки; она аккуратно завязала их у щиколоток. В ботинках мужского фасона было легко и удобно ногам. «Кто узнает?..» – подумала Катя, надев ушанку и взглянув в зеркало; из зеркала хмуро и вызывающе глянул на нее стройный чернобровый мальчик… Она засунула в карман завтрак, завернутый в газету, и сбежала по лестнице, по-мальчишески стуча широкими низкими каблуками. За эту неделю она дважды побывала на постройке и знала, как это выглядит и что ей придется делать.
Стояла ночь, горели фонари. Весь город – мостовые,
