тихо, ходьба и разговоры доносились еле слышно, можно бы подумать, что ничего не произошло, просто Сережа нездоров, а Катя зашла его проведать.
– Что ты думаешь? – спросил Сережа.
Она думала: «Видимо, папа дал себя обмануть каким-то негодяям. Они его втянули в грязь… Может быть, нарочно втянули, за то, что он был беспощаден к жуликам. И теперь он отвечает за них, невинный». Его лицо вообразилось ей, не то чужое, ничего не выражающее, которое лежало там, на полу у ее ног, а живое, родное, любимое с детства, с доброй усталой смешинкой в глазах… «Он, конечно, уже знал, что его втравили и ему отвечать. Потому и хотел застрелиться…» Все это она кое-как, с мукой и бессвязно, объяснила Сереже.
– Ясно, – закончила она, – что нанесен ущерб государству. Потому и описывают. Если окажется, что мало, я пойду работать.
– Я тоже!
– Вообще теперь надо работать. Не ждать диплома.
– Ты совместишь с учебой! – сказал Сережа.
– Я могу преподавать в школе. Все-таки четвертый курс…
– Можешь быть инструктором физкультуры.
– Да. И выплачивать, понимаешь… Лишь бы он был жив и оправдан.
– Это всё клеветники! – сказал Сережа, и опять его стало трясти так, что одеяло поползло на пол.
– Ох, Сереженька, ну ради бога!.. – с тоской сказала Катя и натянула одеяло. Он длинно всхлипнул и закрыл глаза. Она сидела на краю постели, глядя на него; бессознательно ее сердце цеплялось за эту заботу… Что-то мешало Кате, что-то вот здесь, рядом, стесняло ее, тяготило и мучило вдобавок ко всему. Она обернулась, ища – что же это такое; увидела Сашу, который стоял в ногах кровати, и отвернулась.
«Как можно на нас сейчас смотреть…»
Саша понял.
– Я просился уйти! – сказал он. – Так не пускают!
И в отчаянии вышел из комнаты.
Зашуршал шелк, вошла Надежда Петровна, пышная и деловитая.
– Катя! – сказала она быстрым шепотом и открыла книжный шкаф. – Смотри хорошенько, запоминай… – Сунула руку за пазуху, что-то достала, зажала в кулак; потянула с полки книгу… – Лермонтов, не забудь, однотомник… – Она что-то совала в корешок книги. – И «Дядя Том»… Ваши книжки не опишут, детям надо что-то читать… Вата есть? – Катя, не двигаясь, смотрела на мать. – Ну, платки дай, где тут у Сергея платки носовые? Где платки, я спрашиваю!! – повторила она ожесточенным шепотом и потрясла кулаком. Катя деревянно поднялась, достала из тумбочки платки, подала. Надежда Петровна рванула платок пополам – раз, другой, – побагровела, застонала, платок разорвался; обрывками она заткнула корешок книги с обоих концов. – Значит, Лермонтов, однотомник, помни. Ну, так. Молчите, дети. (Они и без того молчали.) На черный день. Теперь будет сплошной черный день. – Она ушла.
«Мы воры», – думала Катя, стоя у тумбочки.
– Что она прятала? – громко спросил Сережа.
– Лежи, – как автомат сказала Катя.
– Что она прятала?
– Откуда я знаю!
– Мы вообще ничего не знали! – еще громче сказал Сережа. Он вспомнил, как бил Федорчука и как сказал дежурному в милиции: «Я – Борташевич»; захлебнулся стыдом и спрятал лицо в подушку.
– Ты запомнила книги?.. – спросил он сдавленным голосом.
– Сыну лучше, слава богу, – сказала Надежда Петровна блондину, которого она уже звала Евгением Александровичем и которому несколько раз предлагала пообедать, но безрезультатно. – Он болен с детства, костный туберкулез, и нервная система не в порядке, а тут такой кошмарный удар… Если бы я хоть на секунду поверила, что Степан Андреич в чем-нибудь виноват, я бы тоже лежала в припадке; но я до того убеждена, что это недоразумение сразу разъяснится…
Евгений Александрович ледяно молчал.
– Я даже, представьте себе, чувствую аппетит. Пообедали бы вместе, но вы поставили это все на официальную ногу… Ведь я могу пообедать, гум, гум, гум? – спросила она с насмешливой приниженностью.
– Пожалуйста, – уронил Евгений Александрович.
Отворилась дверь, и вошла Катя, неся что-то в сложенных лодочкой ладонях. Красивое лицо ее было бледно, волосы сбились.
Она подошла – Надежда Петровна смотрела на нее с ужасом – и, разняв ладони, неуклюже-бережным детским движением высыпала на стол кольца, кулоны, брошки, которые Надежда Петровна только что прятала в книжном шкафу.
– Что это? – спросил Евгений Александрович.
– Это лежало в шкафу, – ответила Катя.
– Это ваши вещи?
– Нет.
– Хорошо, – небрежно сказал Евгений Александрович.
Катя постояла и пошла из комнаты. Уже за дверью услышала яростный воющий крик матери:
– Ду-у-у-ра!!
Катя побежала… Сережа ждал ее, сидя на постели.
– Отдала? Взяли они? Ну, все. Ну, все. Ну, не дрожи. – А сам дрожал.
– Холодно, – сказала Катя, стукнув зубами. – Подвинься. – Скинула туфли и шмыгнула под одеяло. Они обнялись, как когда-то, когда были маленькие.
– А вдруг он умер? – прошептал Сережа. Катя молчала, закрыв глаза. – Катя! Вдруг он умер…
– Не знаю, – прошептала она. – Не знаю, как лучше…
Из-под век ее хлынули слезы. Сережа закрыл лицо одеялом и тоже заплакал горько. А за дверью стоял Саша, которого так и не выпустили из квартиры, хотя он два раза просился; стоял как на часах – будто караулил то, что осталось от прекрасной семьи Борташевичей.
Глава семнадцатая. Как будем жить дальше?
Сахарный, сладкий лег снежок и прикрыл безобразие осени. Белый и чистенький стоит город Энск. Даже поленницы в задних дворах, убравшись пуховыми покрывалами, приняли приятный вид. В новый дом на Точильной улице въезжают жильцы; по молодому снежку подкатывают грузовики с полосатыми матрацами, шкафами, фикусами и детскими кроватками. Магазин внизу уже торгует хлебом, мясом, картошкой и другими жизненно необходимыми продуктами. Хозяйки одобряют, что магазин тут же в доме, не надо ходить далеко… На человеческую радость заходят порадоваться Ряженцев и Дорофея. Они скромно стоят в сторонке и смотрят, как люди соскакивают с грузовиков и вносят свое имущество в распахнутые настежь двери, как дети бегают по лестницам, звеня голосами, и как тут и там появляются на доселе пустовавших, неживых окнах тюлевые и матерчатые занавески. Вот вынимают из кабины грузовика маленькую фигурку, закутанную словно для полярного путешествия. Это старичок, очень старый и хрупкий (кожа на его личике тонка и бела, как папиросная бумага). Поверх зимнего пальто на старичке меховая женская кофта, тесемки шапки-ушанки завязаны под подбородком, а шея вместо шарфа обмотана пуховым платком. Девочка-подросток в лыжных штанах, размахивая длинными косами, стаскивает с грузовика стул, приставляет к стене дома, усаживает старичка и говорит:
– А вы пока, дедушка, подышите воздухом.
И, оглянувшись на Дорофею и Ряженцева, просит:
– Присмотрите, пожалуйста.
Старичок сидит, свесив ноги в валенках, держась за сиденье стула и живо посматривая кругом вострыми глазами. Ряженцев заговаривает с ним; выясняется, что девочка
