сказал ей. Она провела рукой по своим подстриженным волосам, заложила прядку за ухо и сказала: «Наплевать!» А у него сжалось сердце. Он взял ее маленькую крепкую руку, поцеловал и заплакал, – они были вдвоем.
– Ну, поплачь. Ну, поплачь. Слабенький стал… – шептала она, быстрыми движениями гладя и прижимая к груди его голову. И у самой лицо было залито слезами…
Она говорила с прокурором. Суд над Цыцаркиным, Изумрудовым и их сообщниками будет, вероятно, в январе. Прокурор сказал – Геннадия вызовут в качестве свидетеля… Но могут и посадить, если поверят Цыцаркину, Изумрудову и Малютке, что Геннадий участвовал в их преступлениях. К этому Геннадий внутренне готов.
Он думает, думает… Передумывает все, что может быть, и все, что было. Знакомые лица вдруг по-необычному предстают перед ним, и он всматривается в них с удивлением…
Зина, например. С утра она появляется возле его койки вооруженная градусником, шприцем, мензуркой с лекарством, безответно выносящая его капризы и грубости, дрожащая за его жизнь, – похоже, ни дня не отдохнула Зина за эти два месяца, – что же такое Зина, что такое Зинина привязанность, какое он на эту привязанность имеет право?..
Юлька приходит, сестра. Ему по-прежнему не о чем говорить с нею, говорит она – о своих делах, об его здоровье, – и при этом на глазах у нее слезы, а в упрямой складке ее губ он читает: «Геня, мне тебя ужасно жалко, ужасно; но я все равно была права. Все равно тебя надо было выгнать. Если ты опять начнешь то же самое, я опять скажу, что тебя надо выгнать». И Геннадий больше не обижается, с угрюмой усмешкой он опускает голову перед Юлькиной непримиримостью…
Мать бывала у него каждый день; отец – всякий раз, как приезжал из рейса. И Андрей заходил вместе с Юлькой, и тетка Евфалия, и Марья Федоровна Акиндинова заглянула однажды.
Наведывались приятели – он принимал их сухо, их неумные и несмешные остроты сердили его: острят, как нанятые; тут у человека жизнь зашла в тупик!..
Лариса и Саша не проведали его ни разу, не передали привета, ничего.
О Ларисе он не думал: нашла себе новое счастье – ну и слава богу… Но Сашу как-то увидел во сне. Содержание сна забыл, едва проснулся, но осталось впечатление, он взволновался и попросил Зину, чтобы Саша пришел. Саша не спешил откликнуться на приглашение, пришлось, должно быть, Зине поуговаривать и поплакать, а когда он появился, Геннадий испытал только неловкость – впечатление от сна уже сгладилось… В белом больничном халате, туго напяленном на плечи поверх пиджака, высокий, возмужавший, Саша показался Геннадию богатырем; и новое, затаенно-счастливое («с чего бы?..») выражение его лица было неуместно. Впрочем, это выражение исчезло, едва Саша увидел Геннадия.
– А, здорово, – пробормотал Геннадий.
– Здравствуйте, – явно через силу сказал Саша.
– Садись, – Геннадий кивнул на табуретку. Саша неловко сел. Руку не протянул ни один.
– Как ты там? – спросил Геннадий после паузы.
– Да так. По-старому. А вы как?
– Да ничего.
– Поправляетесь?
– Угу.
– Хорошо, – неопределенно произнес Саша.
Еще помолчали. Саша спросил, томясь:
– Курить здесь нельзя?
– По коридору направо курилка.
– Вы не хотите курить?
– Мне нельзя.
– А!
В таком роде тянулся никому не нужный разговор. Саша достал папиросу, долго мял ее в пальцах, потом с силой дунул в мундштук, решительно вскочил, простился и ушел.
Внизу, в раздевалке, его окликнул женский голос:
– Саша!
Он узнал пожилую женщину, которая отворила ему дверь, когда год назад он приходил на Разъезжую; он догадался, что это мать Геннадия.
– Ты был у Гени? – спросила она обрадованно.
– Да, – ответил он и добавил: – Здравствуйте.
– Здравствуй, – сказала она и ласково, горячо сжала ему руку. – Наконец-то мы с тобой познакомились.
Седой, красивый человек в железнодорожной форме подошел и сказал Саше:
– Угости папироской.
Саша протянул ему коробку.
– Это Леонид Никитич, Генин папа, – сказала мать Геннадия.
– Где работаешь? – спросил Леонид Никитич. – Тяжело? Ничего?.. Ну и как материально? – Они поговорили о Сашиных заработках. – Это ты молодчина, что приобрел специальность. Великое дело. Какую шутку судьба с тобой ни пошути, а ты имеешь специальность, и ты себе хозяин. Меня сколько раз хотели выдвинуть по профсоюзной линии – не пошел, не хочу: мне лучше нет, как на паровозе.
– Саша, – сказала мать Геннадия, – ты приходи к нам.
– Да-да-да, – подтвердил Леонид Никитич, – имей в виду, как какая беда или нужда – валяй к нам без всяких.
– И без беды, и без нужды; просто приходи, мы рады будем, – сказала мать Геннадия виноватым голосом и на прощанье еще раз крепко, нервно пожала Саше руку. Он поблагодарил с недоуменьем: зачем он к ним пойдет, что ему у них делать? У него своя жизнь…
В эту трудную зиму, когда чуть не каждый день приходилось из-за метелей прерывать работу, к Саше пришло самое первое, самое чистое, самое лучезарное счастье, какое бывает только в ранней молодости: Катя с ним ежедневно на его «верхотуре», он едет на постройку и знает, что там его встретят Катины глаза.
О, он не ждет, что она его немедленно полюбит: за что ей его любить, за какие-такие заслуги? Вот, если он когда-нибудь станет красивым, с высшим образованием…
Но она к нему чуткая: один раз Саша достал папиросу, и спички, по обыкновению, кончились. Она увидала, крикнула: «Ребята, спички бригадиру!»
Другой раз взяла коробок из Женькиных рук, сама зажгла спичку и подала огоньку, закрывая его ладонями от ветра. И при этом улыбнулась Саше.
Он видел ее сегодня и завтра увидит с утра…
Заботиться о себе ему приходилось самому: мать жила в больнице… По дороге домой Саша зашел в булочную, купил хлеба, на ходу отламывал куски и ел… «Ребята, спички бригадиру!» – сказала она. «Ребята, спички бригадиру!» – сказала она…
Новость: Акиндинов покидает нас. Он был вызван в Москву и вернулся с новым назначением: далеко-далеко, в краю, где зреют цитрусы, ему поручено некое грандиозное предприятие. Оно еще не вступило в строй; все там нужно создавать с самого начала: и кадры, и культурные жилища, и бани с пальмами.
Задача по плечу Акиндинову: какие масштабы!.. Он торопит Марью Федоровну со сборами. Зачем тащить с собой столько барахла. Брось; раздай; едем.
Ему уже мерещится пуск нового завода, мерещится городок, который он там построит, – в восточном стиле городок, с висячими галереями и крытыми дворами; тысяча и одна ночь – водоемы, цитрусовые рощи… Всей душой он тянется туда, к задуманному, непочатому… В то же время – грустно. Расставаться грустно. Торжественный и растроганный, обходит
