глыбу к вершине, чтобы она в положенный час катилась вниз, и тогда на середине склона он встречал мальчика. А без камня он никогда бы не увидел его ясных и лучистых глаз.
Сизиф полюбил мальчика, потому что мальчик придал бессмысленному перекатыванию камня новый смысл и новую бытийность. Без перекатывания камня он бы не встретил мальчика. После встречи с мальчиком Сизиф стал с нетерпением ждать нового дня, когда можно будет поднять камень в гору и спуститься вниз, он не роптал, не спорил, он самозабвенно отдавался работе и не знал усталости. Он не владел светом дня, когда солнце всходило на небо, зато владел сумерками, что приходили после захода солнца. Каждый вечер Сизиф спускался за камнем к подножию горы и на середине склона говорил с мальчиком, беседовал с мальчиком, и на лице его сияла теплая улыбка.
Бог это заметил.
Бог не мог стерпеть того, что Сизиф покорился своему наказанию и обрел в нем новый смысл. Бог запретил Сизифу поднимать камень от подножия горы к вершине. Бог поставил его на другой склон — с обратной стороны горы, чтобы Сизиф скатывал камень — от вершины к подножию. Раньше Сизифу приходилось поднимать камень к вершине горы, чтобы в считаные мгновения он скатился к подножию, а теперь все было наоборот. Сизиф выбивался из сил, спуская камень к подножию, но, оказавшись внизу, камень сам собой в считаные мгновения поднимался на вершину.
То была аномалия.
Аномалия, по милости которой Сизиф познал новое наказание и послушание. Больше он не видел мальчика. Любовь и тоска обернулись карой, терзающей дух Сизифа и его плоть. Он совершил новое преступление, и преступление состояло не только в том, что он полюбил мальчика и привязался к нему, но еще в том, что он приучился взбираться с камнем по склону и спускаться вниз и выработал в себе потребность к этому. Как только человек привыкает, как только вписывает в свою жизнь мучения, перемены, бессмысленность, абсурд, смерть и прочие плоды наказания, наказание в тот же миг лишается смысла. Наказание перестает быть кнутом, перестает быть силой, покорность наделяет бессилие и подневольность красотой. С одной стороны, это можно назвать апатией, которую человеческий род развил в себе в процессе эволюции. С другой стороны, однажды апатия становится значимой силой сопротивления. Апатия рождает привычку, а привычка содержит в себе силу.
На первом склоне мы видим западного Сизифа.
На втором склоне перед нами Сизиф восточный.
Каждый день Сизиф начинал свой путь с вершины горы; обливаясь потом, он катил огромную глыбу к подножию, и не успевал он встать и отдышаться, как неведомая сила в считаные мгновения с легкостью поднимала камень в гору. На другой день Сизифу снова приходилось напрягать все силы, чтобы спустить камень с горы, а на закате камень опять поднимался в гору, и усталый Сизиф взбирался наверх вслед за камнем, проводил ночь на вершине, чтобы на рассвете, когда восточный край неба тронет заря, снова спускать камень вниз. Так день проходил за днем, мальчика Сизиф больше не видел, и теперь ему надлежало до скончания веков трудиться, спуская камень к подножию, и каждый вечер Сизиф чувствовал опустошение, беспомощность и непонимание, а Бог наблюдал за ним издалека и молчал. Когда Бог назначил Сизифу новое наказание, Сизиф сполна испил чашу Божьего гнева и Божьей ненависти. Он долго не мог привыкнуть к новому наказанию и возмездию. Прежде, когда камень сам скатывался к подножию, он шагал за ним следом, и спускаться с горы было легко, а сейчас, скатив камень с вершины, он чувствовал, что потратил последние силы, но ему еще предстояло подниматься в гору вслед за камнем, и потому новое наказание было вдвое тяжелее прежнего. Но главное другое: прежде, когда он, согнув колени и сгорбив спину, закатывал камень в гору, небо и его сияние было совсем рядом, только подними голову, и на каждом подъеме Сизиф чувствовал, что приближается к небу и Богу, чувствовал связь с ними. Но теперь, спуская камень к подножию, он не видел небесных светил и чувствовал, что Бог, рай и духовность остаются дальше и дальше за спиной. Раз за разом спуская камень вниз и поднимаясь за ним к вершине, Сизиф чувствовал, как плеть наказания и возмездия терзает тело и душу, и он не мог понять, что за тайная сила без труда поднимает камень наверх и почему вниз его приходится катить, надрываясь от тяжести. Бог сказал ему: «Ты должен объяснить Мне причину аномалии. Не сможешь объяснить, будешь вечно катить камень с горы». Сизиф не понимал, почему вниз камень приходится катить, надрываясь от тяжести, а вверх он поднимается сам. Но каждый раз, скатывая к подножию огромную глыбу, обдумывал тайну аномалии. Он не знал, что раздумья над нерешаемой загадкой — тоже часть наказания и послушания, назначенного ему Богом. Сизиф день за днем размышлял до боли в голове, и когда месяцы и годы раздумий не дали результата, он начал жалеть, что однажды повстречал на склоне мальчика, жалеть, что полюбил его; Сизиф не мог смириться с тем, что, пока он спускает камень к подножию, ему приходится размышлять над аномалией, и сил на размышления уходит столько же, сколько он тратил, поднимая камень на вершину; одинаковые дни проходили друг за другом, и круговорот их был бесконечен. Сизиф сделался тревожен и беспокоен, душа его пылала ненавистью и желанием поспорить с Богом. Но он знал, что, как только примется спорить с Богом и искать правды, Бог назначит ему наказание и послушание еще страшнее.
И так Сизиф, одолеваемый тревогой, каждое утро упирался в глыбу плечом и катил ее к подножию горы, а в сумерках глыба сама поднималась от подножия к вершине. Дни проходили друг за другом, складываясь в месяцы и годы, и Сизиф больше не ломал голову над аномалией. Он снова притерпелся к бесконечному наказанию, привык спускать камень с горы и подниматься за ним на вершину, теперь он отдавался наказанию без остатка, каждый день Сизиф истово скатывал глыбу с горы, и наказание пришло в согласие с его душой и телом. Взаимная привычка лишает преступление и наказание силы, бездушия и абсурда, вычитает немое отчаяние из угасания и смерти. Как и при первой встрече с мальчиком, однажды, спуская камень с вершины, сгорбленный Сизиф бросил усталый взгляд за камень и увидел у подножия горы траву и деревья, домишки, селение, дымки над крышами и детей, что играли у ворот буддийской обители.
Преодолев
