Дух был иной; мы на самом деле были рыцарями Креста Господня и настоящими монахами… а теперь мы рыцари-разбойники! К походу мы готовились постом; шли, величая в песнях Богородицу; не надо нам было ни удобных постелей, ни золотых цепей на шее, ни вина для подкрепления в пути, ни компанов, ни толпы слуг для несения оружия и тяжестей. Все были равны… а ныне?!
— Мы и теперь не чувствуем неравенства, — молвил Бернард.
— Вот тебе и на! — вставил Курт. — А откуда взялись серые плащи! У кого в восходящем поколении нет четырех гербов, ведь должен носить серый? А такой же дворянин, как и другие! Герб гербом… а кто небогат и кому никто не ворожит из сильных, так будь он расхрабрец, а на него напялят серый! А эти серяки дерутся лучше беляков!
— Вот тебе на! — повторил еще раз, ворча, старик. — Давно ли Великий магистр завел компана… а теперь уже всем белоплащникам они понадобились… да не по одному; одного будет скоро мало. В давние времена только в великие праздники давали кубок подкрепительного, а теперь его разносят флягами по кельям. Прежде ни у кого не было даже собственного одеяния, а теперь ни один белый не пойдет в гости без шейной цепи, а у иных туго набиты сундуки. Прежде нельзя было слова молвить с женщиной, а теперь?.. Хе! Теперь у начальства по городам завелись лапушки…
— Отче! — перебил Бернард с упреком.
— Брате! — сказал старик. — Я не лгу и не осуждаю, а говорю правду, как Бог свят! И только потому, что у меня сердце разрывается, потому что любил и люблю святой орден Креста Иисусова и гнушаюсь орденом Бааловым…
Он вздохнул.
— Какой конец! — воскликнул он после нескольких минут молчания, вперив в пол угасшие зрачки. — Такой же, какой постиг храмовников! Возможно, еще худший! Короли польстятся на наши богатства, а папа отречется от своих заблудших сыновей.
— Но ведь, слава богу, мы еще не богоотступники и не идолопоклонники, как тамплиры, — возразил Бернард.
— Формально, нет, на деле — да! — воскликнул старец. — Кто не живет по-Божьему, тот отступил от Бога.
Измученный, Курт задыхался и прижал руку к бурно колыхавшейся груди.
— Благодарю вас за сочувствие, — вставил, пользуясь перерывом, Бернард, — только я не так уж близко принимаю к сердцу слова Людера. Пусть действует и думает, как хочет, я буду продолжать начатое дело.
— А я свое, — сказал старик, — смелые речи также на что-нибудь да пригодятся, раз уже не хватает сил в руках.
Он вздохнул и спросил более мягким голосом:
— Что ж значит? Гневается из-за того юнца, которого вы воспитывали по-человечески и по-христиански и поступили вполне разумно! Он и этого понять не хочет!
И Курт засмеялся иронически.
— На беду он у меня расхворался, — сказал Бернард.
— Поправится! — ответил равнодушно старец. — В его возрасте болезнь не страшна. Пустъ подрастет. В нем бунтует кровь. Посадить его на коня и дать перебеситься!
— Отец-госпиталит сказал, что на коня ему уже не сесть, — грустно молвил Бернард.
— Отдайте его на службу кому-нибудь из комтуров: пусть будет ему немного повольготней, — пробурчал старик.
— Я также о том думал, — сказал Бернард, — давал такие же советы…
И не кончил… Старик явно не придавал болезни особого значения. Он, который сам перенес столько и остался цел, не мог понять, чтобы какая-то болезнь могла угрожать жизни. Он торопился всласть наворчаться и нажаловаться на все, что стало ему поперек горла в замке.
Бернард слушал больше из уважения, нежели из сочувствия огорчениям старца; он дал ему высказаться, позволил выплакать горе. А когда Курт собрался уходить, потому что начал мерзнуть в комнате Бернарда, тот взял его под руку и по коридорам проводил в собственную его келейку.
В стенах монастыря все кругом притихло; наступил час успокоения; белые рыцари ложились спать, и только челядь еще продолжала хлопотать.
Бернард, проводив Курта, не вернулся в свою комнату, а после минутного раздумья вышел на двор и направился в нижний замок, где находился госпиталь. Здесь жил великий госпиталит и его помощники. Бернард знал, что не только в такие поздние часы, но иногда и всю ночь напролет усердный и подвижный старичок Сильвестр не ложится отдохнуть.
Никто никогда не знал, в какое время он спит и когда просыпается. По старинным орденским правилам он ложился одетый, часто ухитрялся вздремнуть сидя, а когда прислуга думала, что он заснул, Сильвестр внезапно появлялся со светильником в руке у постелей больных или в таких местах, где должны были дежурить при них служители.
Избрание Сильвестра на единственную в ордене выборную должность, на которой удостоенные доверия избранники имели право никому не отдавать отчета ни в своих действиях, ни в своих расходах, было в высшей степени удачно. Выбор, павший на него, был так справедлив, так единогласен, что даже те из его собратьев, которые завидовали свободе действий брата-госпиталита, не смели осуждать в чем-либо Сильвестра.
Он был воплощенным христианским милосердием. Вид людских страданий смягчал его сердце и делал его безгранично чутким и податливым, а так как в болезнях люди бывают более сами собой, чем в иное время, то Сильвестр лучше знал своих пациентов, нежели вся остальная братия. И, зная их, не негодовал, а глубоко сожалел о них.
Хотя Бернард во многом был не похож на брата-госпиталита, однако уважал его, как и все прочие.
Было истинным чудом, что он застал старичка в его келейке, пахнувшей какими-то восточными бальзамами и наполненной множеством различной утвари, одежд, полотен, склянок и горшочков.
Сильвестр отдыхал, но беззвучные шаги Бернарда все же разбудили его, и он вскочил. Привыкший спать урывками, он всегда сразу приходил в себя: проводил рукою по лицу, и признаки дремоты исчезали.
— Надоедаю вам? Не правда ли? — сказал Бернард, входя. — Простите! Меня гнетет тревога о том мальце.
Госпиталит развел руками, давая понять, что не может сообщить ничего утешительного.
— Но ему не хуже? — спросил Бернард.
— И не лучше, — шепнул старик.
Гость пытливо смотрел на озабоченное лицо хозяина.
— Нет, не лучше! — повторил Сильвестр. — Вчера я не был еще вполне уверен в происхождении болезни: от крови ли она или от духа? Ибо источники болезней двоякие. Сегодня же я, кажется, не ошибусь, если скажу, что причиною болезни — тоска по чему-то…
— Но по чему? — пытливо подхватил Бернард.
— Трудно разгадать, — ответил монах, — юность, как вы знаете, полна неразрешимых загадок. Во Франции говорят, что, когда молодые вина бродят, старые им вторят в бочках, а когда лозы зацветают, сок, выжатый из ягод, бурлит с тоски в лоханях.
Он
