Джон Нокс делал.
Глава 17
Генри, лорд Дарнли, выпрямился в седле и вытянул шею. Они приближались к границе Шотландии; скоро он сможет впервые увидеть родную землю. Остались позади развалины римской стены близ Ньюкасла. Он мечтал их увидеть и даже заранее сочинил стих – как всегда, прекрасный, – но стена разочаровала, оказавшись всего-навсего заросшей мохом грудой, укрытой туманом. Возможно, некогда она была мощной, служила какой-то защитой, а теперь не преграждает пути даже шныряющему мимо на пастбище стаду овец.
И все-таки, проезжая через пролом со своими пятью спутниками, он прошептал рефрен из своей поэмы:
Стой твердо, будь опорой
И, вопреки судьбе,
Исполни долг, который
Мы вверили тебе:
Надежным часовым стоять,
Держать, хранить и не пускать.
В детстве он слышал истории о легендарной стене, которую выстроили, чтобы сдержать варваров. Теперь стена лежит на развалинах цивилизации, а варварство продвинулось далеко на север – на север, в Шотландию, куда он направляется, гораздо дальше на север, чем Эдинбург, и Глазго, и Стерлинг.
С тех пор как он оставил двор и пустился в дорогу, настали веселые времена – остановки на постоялых дворах с развлечениями и даже с чрезмерной выпивкой. С каждым новым кувшином он поднимал тост за свою мать, которая вечно следила за каждым кусочком, который он съедал, за каждым костюмом, который он надевал, за каждой буквой, которую он писал.
– За ваше здоровье, дражайшая матушка, самая бдительная из матерей, самая строгая! – выкрикивал он в первый день на свободе, взмахивая пивной кружкой, потом заливался смехом и продолжал: – Безупречнейшая матушка, целомудреннейшая матушка, матушка непорочная, матушка неоскверненная, любезнейшая матушка, восхитительнейшая матушка, добрая советчица, зерцало мудрости, источник радости – да, в самом деле, ведь это она все устроила. И вот теперь я, молодой человек, еду искать свое счастье. Сосуд духовный, единственный сосуд почитаемый… Мистическая роза, – он громко хохотал, воображая свою тучную мать мистической розой, – врата небесные, утренняя звезда…
– Придержи язык, пьяный щенок! – прокричал дородный мужчина, сидевший рядом. – Если ты еще раз заденешь Пресвятую Деву…
– Пресвятую Деву? – переспросил Дарнли. – Я говорю о своей матери, о своей преславной матери, а не о той Преславной Матери.
– Ты переиначиваешь литанию Пресвятой Деве, и нам это не нравится. Я тебя предупредил. – Он поднял густую, лохматую бровь, из-под которой сверкнул твердый, как камень, взгляд.
– Понял.
Дарнли вернулся к пиву. Свобода, освобождение от матери, ударила ему в голову. Свобода, а вовсе не спиртное.
Наконец-то освободиться от нее! От надоедливых приставаний, нравоучений, подглядывания, советов. Неустанная Советчица… Он прыснул со смеху, и сосед снова злобно взглянул на него.
Даже когда он стоял в спальне, пытаясь сообразить, все ли необходимое упаковано, она вошла и пригладила ему волосы.
– Блестят, прямо как золотая корона, – мечтательно проговорила она. – Не забывай при мытье ополаскивать их настоем ромашки, чтобы сохранить цвет.
– Матушка! – Он раздраженно нахлобучил на голову шляпу.
– Говорят, ей нравятся золотые волосы, – продолжала она.
– А я слышал, что она предпочитает черные, – возразил он, только чтобы поспорить.
– Нет. Я знаю от самых доверенных…
– А!
Он застегнул плащ и вышел раньше, чем собирался. Открытая дорога манила, большая дорога к свободе. Не важно, что его ждет в Шотландии. Самое притягательное в ней то, что его матери въезд туда запрещен. Он поедет, а она за ним не последует.
Поэтому о самой Шотландии он даже толком не думал; она оставалась не столько реальной страной, сколько возможностью бегства. И теперь, когда всего через несколько миль перед ним должна была открыться реальная страна, он осознал, что ничего о ней не знает и не готов к встрече.
«Почему я не почитал, побольше не разузнал?» – сокрушался он, приближаясь к Бервику и границе.
«Потому что она наблюдала за мной так, что я не имел досуга и не знал уединения», – отвечал он себе. Но это не утешало.
Проследовали через Бервик, пограничный город, некогда бывший шотландским, но в 1482 году завоеванный англичанами и оставшийся в их руках. Граф Бедфорд, местный сторожевой пес, официально приветствовал их и препроводил к самой границе, где поджидали лорд Джеймс с Мейтлендом и группой всадников.
– От имени ее величества королевы Марии приветствуем вас в Шотландии, – сказал лорд Джеймс на превосходном лондонском английском, что привело Дарнли в замешательство.
– Вы говорите, как англичанин, – заметил он.
– От имени ее величества королевы Марии приветствуем вас в Шотландии, – повторил лорд Джеймс по-шотландски. – Так вам больше нравится?
Дарнли рассмеялся.
– Значит, это два почти разных языка?
– Именно так, – подтвердил Джеймс.
«А я его не учил, – скорбно подумал Дарнли. – Они будут разговаривать, а я не пойму».
– Я научусь, – пообещал он. – Ведь это язык нашей семьи.
– Вас приглашают расположиться в Холируде, – продолжал Джеймс по-шотландски. – Чувствуйте себя в Эдинбурге как дома. Батюшка ваш сейчас в Данкельде, но скоро приедет. А королева в замке Уимисс.
Дарнли чувствовал себя так, словно с ним говорили по-немецки, и терялся все больше.
– Помедленнее, сэр, помедленнее, я еще не совсем понимаю по-шотландски, – попросил он.
– Так лучше бы вам побыстрей научиться, – посоветовал Джеймс, и тон его был холодным.
Глава 18
Мария продрогла даже в шерстяном белье, которое должно было защищать ее от стужи – связанное из тонкой легкой шерсти, плотно прилегающее к телу, чтобы его не было заметно под платьем. Она заказала его во Франции, намерившись, если понравится, выписать целую партию для себя и своих Марий. Но белье плоховато защищало от особой знобящей ледяной сырости этого февраля, отличавшегося не добрым снегом и льдом, а белыми туманами и пронизывающей до костей моросью, от которой немели пальцы и бил озноб.
Накинув самый плотный плащ, завязав шляпу с бобровым мехом и натянув перчатки, она решила пройтись по саду. «Клин клином вышибают, – решила она. – Если выйти, одевшись как следует, мне, может быть, будет теплее, чем в холодных каменных залах Уимисского замка. А ходьба разгонит застывшую кровь».
Спустившись по винтовой каменной лестнице угловой башни старого замка, она толкнула мощную дубовую, обитую железом дверь в сад. Он был пуст в этот мертвый сезон, изгороди стояли голыми, клумбы были покрыты соломой и рогожей. Груды мульчи и статуи обледенели. Лед сверкал на круглых ягодицах Купидона, застывшего с луком и стрелами на одной пухленькой ножке.
«А ведь завтра Валентинов день, – подумала Мария. – Бедный замерзший мальчишка, лучше б тебе прикрыться.
Странно, но мы забываем, что Купидон вырос в прекрасного бога,
