столь же прекрасного, как Венера мужского пола. Психея влюбилась в него с первого взгляда. А мы все представляем себе толстенького младенца, а не мужчину. Интересно, почему?»
Она улыбнулась, вспомнив о небольшом празднестве, которое задумала устроить для своей компании – выбор Валентина на традиционный манер, игры, подарки. Марии обрадуются, особенно Мария Ливингстон, поклонник которой, Джон Семпилл, обретается тут, под рукой. Скоро все они выйдут замуж. Пора. Всем им за двадцать, и они уже достаточно долго ждали из уважения к своей госпоже.
«Хорошо, что мы здесь, а не на глазах – на шпионских глазах – у Нокса, – подумала она. – Ни он, ни один из его сподвижников не осмелится приехать в замок Уимисс, хоть он и лежит прямо через залив от Эдинбурга. Нокс в последнее время становится все громогласней, все требовательней».
Она свернула в аллею кипарисов, росших двойными рядами в центре парка. Высокие склонившиеся зеленые деревья словно стерегли остальной сад, следя, чтобы он молчал. И он молчал – ни пения птиц, ни других звуков не было слышно, кроме плеска воды о скалы далеко внизу. Плеск и шорох холодного моря доносились, как ледяные скорбные всхлипывания, когда волны набегали и отступали, набегали и отступали.
Мария дошла до границы сада, выходившего на Ферт-оф-Форт, к самому краю утеса. Вдоль обрыва стояла небольшая стена, чтобы предотвратить несчастные случаи. Но высотой она была всего по грудь, так что можно легко перебраться через нее. Или упасть, получив толчок в спину.
Она поплотнее закуталась в плащ и подняла полу, чтобы накинуть ее поверх шляпы, так как ветер был очень силен. Он несся с Северного моря, задувая в скалистый залив, как в трубу, и летел дальше, через Линлитгоу, всю дорогу до Стерлинга, чтобы там, в ловушке среди вздымающихся холмов, может быть, ослабеть наконец и стихнуть.
Серое небо застило солнце. По ту сторону залива холмы мягко поднимались к Эдинбургу, но его скрывал туман и дымка, так что города Мария не видела. У нее на глазах с Северного моря поднимались, точно над кипятком, клубы тумана, взбирались к утесам; извиваясь, ползли в сад, послушно следуя по открытым, усыпанным гравием дорожкам, натыкались на темные безлистые изгороди, окутывали статую Купидона, заворачивая его в туманную мантию. Сад превращался в дымящееся море, где выдавались лишь несколько ориентиров – кипарисы, верхушка солнечных часов, самые высокие скульптуры.
«Я сейчас утону», – подумала Мария, видя, что даже дверь в башню исчезла. Она повернулась, чтобы вслепую возвращаться назад, но вдруг заметила, как что-то мелькнуло – единственный раз за все время, проведенное ею в саду. Что-то двигалось в белом тумане – шевельнулось и замерло. Блеснул металл. Но не последовало ни звука, ни единого звука.
Она пошла в том направлении, держась тропинки из гравия, перешла на дорожку пошире, которая вела к самому краю сада у обрыва, где проскользнуло движение.
Снова сверкнул металл, потом что-то звякнуло – железо по железу.
На дорожке стоял, глядя на воду, высокий мужчина, закутанный в темную накидку. Голова его была покрыта, с пояса свисал длинный меч. Он сжимал рукоятку, и меч позвякивал о какую-то металлическую деталь костюма, производя низкий, глухой звук.
Он был выше любого простого смертного; казалось, черные его одежды не колышет ветер, словно они высечены из камня. И сам он не шевелился, только рука лежала на эфесе меча, а ворот плаща скрывал черты лица.
Она приближалась, а он все не двигался и не издавал ни звука. Позади него что-то высилось, и из дымки тумана возникла белая голова лошади с глазами цвета опавших листьев. Мария подошла и коснулась его руки. Он обернулся и посмотрел на нее.
Бледный, с холодными, как туман, голубыми глазами. Полные губы казались бескровными, румянца на щеках не было. Он был словно лишен возраста; лицо гладкое, как у юноши, но отягощенное всей доступною смертным мудростью.
Она негромко вскрикнула, он заморгал и смутился.
– Простите, я вас напугал, – произнес он. Губы смягчились в улыбке, и лицо изменилось. – Я сам испугался и решил обождать здесь, чтобы набраться храбрости.
Лошадь оскалила зубы и тронулась с места; туман на мгновение развеялся, позволив разглядеть ее целиком – белую, с богатым седлом.
– Для какого же подвига вам требуется столько храбрости? – поинтересовалась Мария.
Этот юный рыцарь казался призраком, явившимся из древности, может быть, из времен короля Артура. Длинными белыми пальцами он касался меча – большого, украшенного драгоценностями.
– Чтоб предстать пред прекрасною королевой, – отвечал он.
– Почему ж это вас так пугает?
– Она не посылала за мной, я приехал сюда по приказу отца. Он известил, что не сможет покинуть Данкельд еще по меньшей мере неделю, посему я должен ехать один и сам представиться ей. Но осмелиться… просто взять и приехать – нет, когда я лишь собирался в путь, это выглядело гораздо проще.
– Так вы… Генри, лорд Дарнли? – догадалась она наконец и откинула полу плаща.
Он побледнел еще больше.
– О, Пресвятая Дева! Это вы! Вы – это она! Вы… о, простите, я трижды дурак! – Он схватил своей белой рукой ее руку в перчатке и принялся целовать.
– Дорогой кузен, – сказала она, чувствуя, как ей передается его волнение, – я давно ожидаю вашего приезда. – Она высвободила руку из его холодных костлявых пальцев. – Не расстраивайтесь. Разве не лучше встретиться так, чем на людях? Обмениваться у всех на глазах светскими любезностями? Мы оба оказались здесь, в мертвом пустынном саду, не случайно… и, может быть, по одной и той же причине.
– Да. Из желания уединиться, подумать, побыть в одиночестве. – Радость окрасила его лицо, словно на фоне зимнего пейзажа вдруг расцвели розы.
– Что нам обоим выпадает не часто, – добавила она. – И надо ловить любую возможность. – Она сделала приглашающий жест. – Теперь не желаете ли идти?
– Через минуту. Стоит ли нам вот так сразу идти к другим? Они отвлекут нас…
Она хорошо поняла, что он хочет сказать, хотя тех, кто был с нею здесь, в Уимиссе, выбирала и приглашала сама, а все, при ком острей всего чувствовала себя под надзором, отсутствовали – и лорд Джеймс, и Мейтленд, и даже любезные Эрскин и Мелвилл.
– Как угодно. – Она улыбалась ему вроде бы просто так, а сама измеряла его рост и обнаружла, что он смотрит на нее сверху вниз; до сих пор это удавалось немногим. Она привыкла оказываться выше едва ли не всех и каждого и не задумывалась над этим, приняв за само собой разумеющееся, как человек, ступая на твердой земле,
