Перна какое-то мгновение смотрит на меня, прицеливается и выстреливает:
— С другой стороны, если торговцы с севера и впредь будут говорить только о делах, они скоро окажутся заваленными горами денег, capito? Но не будут знать, как их потратить, потому что вяленая треске так и останется их единственной пищей, пиво — единственным напитком, а Библия Лютера — единственной книгой.
— Хорошо, — улыбается Биндони, — тогда поговорим о книгах — это, по крайней мере, может хоть чуточку сбить спесь с тосканцев. Что вы, в частности, предлагаете?
Перна говорит нарочито медленно, возможно, для того, чтобы я понял каждое слово:
— «Благодеяние». Он финансирует издание и распространяет его на территории республики, ты печатаешь, Арривабене продает его в Венеции, а я беру на себя Милан и окрестности.
Биндони чешет черную бороду. Это мужчина лет сорока, с первыми признаками облысения и оливковой кожей.
— Спокойнее, Перна, не стоит так лезть на рожон. Ты представляешь все это слишком просто.
— Что? Сколько экземпляров книги ты уже продал?
— Около трех тысяч, весь тираж. Но теперь нам придется вести себя более осмотрительно. С прошлого года магистратура экзекуторов не расположена больше просто играть в игрушки, сочетая самые дерзкие выходки с запретами, а намерена ужесточить законы о печати.
Перна предусмотрительно информирует меня на немецком:
— Это венецианские цензоры. — Потом сердито смотрит на Биндони и смачно отхлебывает вина. — Но до сих пор все всегда печаталось в Венеции.
Биндони отвечает:
— Да, но сейчас Совет десяти становится все изощреннее и изощреннее. Каждая книга перед тем, как напечататься, должна получить одобрение экзекуторов. Я сильно сомневаюсь в том, что они одобрят «Благодеяние Христа».
Перна смотрит на меня, чтобы удостовериться, что и я все понимаю, а потом обращается к двум другим компаньонам:
— Разве существуют какие-то проблемы в том, чтобы напечатать ее подпольно?
Биндони парирует:
— Нет, но нам нужно другое название для прикрытия. Если я запрошу разрешение на печатание еще девяти книг, возможность, что десятая останется незамеченной, значительно увеличится, вы меня понимаете?
Перна бросает на меня странный взгляд, словно я готов начать есть треску руками, и сует мне под нос необычное разветвленное приспособление:
— Э-то вил-ка!
Затем он нанизывает на нее кусок рыбы, подносит ее ко рту и ждет, что я последую его примеру.
— Так не испачкаешь руки.
Арривабене — огроменный тучный мужчина лет сорока, как и я сам, с редкими черными волосами, немного жеманной манерой речи и постоянно поджатыми губами.
— В отношении печати не должно возникнуть никаких проблем, кроме финансовых. На какой тираж вы рассчитываете?
Кивок служанке, которая появляется с большим блюдом черных моллюсков, наполовину открытых.
Перна скромно берет представление на себя:
— Мидии. Их едят руками. — Он берет раковину, открывает ее, выдавливает туда несколько капель лимонного сока и съедает содержимое. — Вы положили петрушку? Вы обязательно должны их попробовать, и лучше всего с тертым хлебом, острым перцем и капелькой оливкового масла… Тосканского, естественно! Я рассчитывал на десять тысяч экземпляров за три года.
Вино попадает у Биндони не в то горло. Он кашляет, а Арривабене бьет его по спине.
Печатнику удается отдышаться.
— Вы шутите?! За кого вы меня принимаете? За Мануция? Я не могу вложить столько усилий и столько денег в одно-единственное издание.
— Это все потому, что вы до сих пор не поняли сути дела, — парирует Перна. — Наш немецкий друг может финансировать первые десять тысяч, capito? И вместе со мной распространять их по полуострову.
Арривабене далеко не так уверен:
— Почему ты считаешь, что тебе удастся их продать?
Перна разводит своими крохотными ручонками:
— Именно потому, что, вероятнее всего, книгу запретят. Напечатанную в подполье книгу можно продать по любой цене, capito? К тому же на нее возлагают большие надежды. Она будет пользоваться не меньшим спросом, чем хлеб! Ее купят и сторонники Савонаролы, и антитринитарии,[75] и сак раменталисты, и криптолютеране, и в первую очередь любопытные. Нельзя недооценивать людское любопытство — оно способно свернуть горы…
— Гм. Здесь, в Венеции, — уточняет Арривабене, — круг покупателей будет состоять из друзей Строцци и английского посла: все они симпатизируют Лютеру и Кальвину… И конечно же стоит рассчитывать на путешественников, торговцев и людей образованных.
— Убежден, — заверяет его Перна, — что есть неплохие возможности продать эту книгу в Милане, а еще большие — в Ферраре, или в Болонье, где полно студентов. Во Флоренции. Вначале мы охватим территорию республики, а потом, если дела пойдут хорошо, начнем расширять сферу деятельности.
Биндони погружен в раздумья: он приглаживает бороду и зыркает покрасневшими глазами во все стороны. Он оценивает степень риска и размер прибыли, он слишком хорошо осведомлен и о первом и о втором, чтобы последнее моментально перевесило.
Перна добивает его:
— Половину прибылей нам, половину вам.
Биндони кивает:
— Если тираж придется выпускать подпольно, на нем не будет моего имени.
Перна разводит ручонками:
— Сказано — сделано. Возможно, в Тоскане мне бы и удалось провернуть более выгодное дельце, но, так как мы в лагуне, придется удовольствоваться и этим скромным вином с венецианских холмов.
Венеция, 10 июля 1545 года
Духи донны Деметры источают тонкий горьковатый аромат — эссенция ландыша. Этот запах без труда позволяет проследить ее путь или почувствовать ее присутствие в одной из комнат дома.
Она сидит за письменным столом, в передней части своей комнаты, с помощью пера и бумаги подводя месячный баланс.
— Заходите, дон Лудовико, располагайтесь здесь, поближе.
Серо-зеленые глаза приглашают к разговору… Несколько седых волос, сознательно не покрашенных, — единственное свидетельство возраста, оставленное жизнью на облике этой женщины с Корфу, дочери венецианского капитана и гречанки. От ее тела по-прежнему исходит необыкновенная жизненная сила.
— Вы хотели поговорить со мной, донна Деметра?
— Вы правы, — отвечает она с понимающей улыбкой. — Но прошу вас, садитесь.
Отдаленные университетские воспоминания позволяют мне понимать ее немецкий, перемешанный с латынью и греческим, странную смесь, которая, кажется, служит здесь универсальным языком, к которому привыкли практически все здешние купцы, — языком переговоров о делах, специях, тканях и фарфоре.
В чистоте этих глаз есть что-то магическое, древнее и завораживающее. В них светится ум женщины, разбирающейся в том, как устроен мир, этот многоликий и разношерстный мир, превративший Венецию в перекресток между странами и континентами.
— Признаюсь вам, дон Лудовико, я немного смущена.
Заученная фраза, фальшивая по содержанию и произнесенная совершенно несоответствующим тоном — преамбула к некой театральной импровизации, которая меня ожидает.
Донна Деметра складывает руки на коленях.
— Вы немец, и я прекрасно понимаю, что вам покажется странным, а может быть, и неприличным, если женщина заговорит с мужчиной о делах.
Я заверяю ее:
— Если лишь в этом причина вашего смущения, не стоит беспокоиться. Превратности судьбы заставили меня понять, что естественная для женщин практичность гораздо лучше узколобого материализма мужчин.
Улыбка становится шире.
— Я считала, что сделаю вам приятное, стараясь казаться наивной: как правило, мужчины находят особое удовольствие в том, что могут понять женские мыслишки и заботиться о них с недоступных вершин собственного жизненного опыта. Имея дело с вами, мужчинами, на равных, приходится постоянно притворяться, демонстрируя свое зависимое положение, иначе существует опасность ущемить вашу столь чувствительную гордость.
Я киваю, позволяя взгляду скользить по ее оливковой шее к роскошному декольте.
— Тогда забудем о нелепой гордости и один-единственный раз отступим от правил.
Именно этого она от меня и ждала.
— Я бы хотела вести с вами дела и превратить это место в раскошный и самый дорогой дворец любви во всей Венеции. У меня есть несколько идей по этому поводу, а у вас есть деньги для их осуществления.
Удобно устраиваюсь на стуле и кладу подбородок на руку.
— Уникальнейший случай, донна Деметра, постояльцу предлагают стать совладельцем борделя.
Она поднимает руку, призывая меня помолчать и дать ей закончить:
