каждое мгновение готов был защитить Эрну от затаившихся врагов. В такие ночи он лежал под тонким одеялом в лихорадке без сна или в беспокойном полузабытьи. Далеко внизу на мостовой раздавалась рысца запряженных в повозки лошадей. Словно ритмичное и гулкое бульканье воды из огромной бутыли, улавливал эту рысцу его болезненно-чуткий слух. Лишь когда Эрна возвращалась и, затаив дыхание, прокрадывалась через его комнату, окутывал его веки гордый покой, и усталость победителя навевала на него глубокий сон. Часто, когда тайное отсутствие слишком затягивалось, Хуго едва мог сдерживать себя от страха за Эрну. Его душили страшные картины нападений, убийств, похищений, в которых Эрна была жертвой, Целник же никогда не был злодеем. Все, что Хуго слышал и прочел об уголовных преступлениях и самоубийствах, преследовало его в такие минуты. Он отчетливо видел тело Эрны, вынесенное грязной рекой к старой плотине. Конечно! Обер-лейтенант стоял в отчаянии на берегу и искал помощи, не догадываясь, впрочем, скинуть с себя военный мундир – цвета какао, с красными артиллерийскими обшлагами – и спрыгнуть за нею. Нельзя и требовать такого поступка от господина при полном параде. Подобное неприлично для офицера. Самое ужасное, однако, что он, Хуго, самого себя винил в этой трагедии.
Когда затем в рассветном сумраке раздавались тихие шаги Эрны, Хуго от внезапного стыда притворялся спящим. Но иногда не мог сдержаться и кричал в открытую дверь:
– Фрейлейн! Вы можете сегодня поспать подольше, я уж помоюсь сам.
Но фрейлейн Тапперт делала все как всегда. Свежая, без каких-либо признаков бессонной ночи, усердно выполняла она щеткой и губкой свою работу. Хуго заметил, что ночные опасности не утомляли Эрну, а взбадривали. Движения ее стали проворнее и энергичнее. Она столько ночей скользила на благородных судах, которые с надутыми парусами в солнечном великолепии устремлялись по водным просторам к радостно-благословенным побережьям, где проводили лето люди, подобные родителям Хуго! Никакой усталости не замечал он в чертах ее лица, никакой опустошенности; нет, лицо ее до краев было наполнено сочным внутренним светом зрелости, который ослеплял мальчика. Он же становился все бледнее и истощеннее. Родители посоветовались с врачами. С общей телесной слабостью боролись рыбьим жиром, гематогеном и всякой другой горечью.
Между обоими заговорщиками словно существовало твердое соглашение никогда не заводить речь о ночных тайнах. День и ночь оставались разделенными и ничего не знали друг о друге. С искренне-благосклонным вниманием слушала Эрна Хуго, когда тот начинал декламировать, щеголяя своим воображаемым Шиллером. Она слушала даже явно самозабвеннее, чем раньше. Казалось, вплоть до полуночных прогулок она всецело принадлежала Хуго, лишь потом обер-лейтенант входил в свои права, которые мальчик с радостью признавал.
Дважды, однако, сохранению тайны угрожала серьезная опасность, подвергшая испытанию храбрость и присутствие духа Хуго. Однажды вечером он, воспользовавшись отсутствием Эрны, с головой погрузился в книгу. Бог знает, как поздно уже было, когда он услышал шаги. Он сразу узнал: мама! Молниеносно выдернул он из розетки вилку торшера и зарылся головой в подушку. Мама, должно быть, видевшая свет в комнате Хуго, низко склонилась над ним, долго прислушиваясь. Он дышал ровно, глубоко и боялся, что мать дотронется до него и заметит, что пот сочится у него изо всех пор. Прошла целая вечность, пока мать выпрямилась и позвала: «Фрейлейн Эрна!» Не услышав ответа, она повторила свой зов тихо, только чтобы убедиться, что Эрна крепко спит. Затем она поправила сыну одеяло – но уже несколько небрежно, будто поиграла немного в материнскую заботливость – и ушла.
Менее безобидно, однако, протекало другое событие.
Однажды Хуго неожиданно для себя крепко заснул. Вдруг он подскочил. Все его тело пронзила уверенность, что Эрна пребывает в тяжкой подавленности. Это было словно сильное втирание эфиром или одеколоном. Он выпрыгнул из постели, растерянный, не зная, что делать. В комнате он, без сомнения, оставаться не мог. Поэтому открыл дверь и очутился один, в ночной рубашке, босой, среди темных окон родного дома.
Этот дом был одним из тех небольших изящных аристократических дворцов, что служат славе города. Отец Хуго купил его несколько лет назад и обновил, то есть умножил окостеневшую роскошь феодальных времен несколькими укромными местечками, выложенными сверкающим кафелем.
Хуго не раздумывал. Его тянуло к входной двери, дальше по фойе. Чтобы достичь парадной лестницы, он должен был пройти так называемую «галерею». В галерее стояли и висели папины, единственные в своем роде, сокровища. Все глубоко почитали эти шедевры искусства не потому, что понимали их красоту, а потому, что слышали постоянно, как прославлены они своею ценностью и редкостью. Хуго с раннего детства знал каждое из этих несравненных произведений, но именно поэтому ни одно из них не знал по-настоящему. Ибо ничто не отчуждает больше, чем каждодневный взгляд. Он едва ли мог бы перечислить их или описать, – эти шедевры искусства отцовской галереи. Они, несмотря на постоянное присутствие, не проникли в его сознание. Запрет приближаться к ним, вбитый в голову страх что-то повредить, сознание их необыкновенной ценности сделали их столь же знаменитыми, сколь и незаметными. Почти казалось, что за огромные суммы совершенных торговых сделок вместе со всеми этими святыми и мадоннами проданы были также их души. Они выглядели несчастными, когда солнечный свет врывался в окна, и радовались теням и сумеркам, в которых могли скрыть свое бесчестье. Для Хуго они всегда надевали шапку-невидимку. Все же в те немногие минуты, когда он спешил по галерее в необъяснимом страхе за Эрну, получили они бледную и, можно сказать, отраженную жизнь. В помещении всегда горел свет. Та древняя разбитая деревянная кукла с изможденным лицом трупа, – какой же это Христос? А дальше слева – азиатский божок рассматривает свой противный складчатый живот. Безмерно дорогие и необыкновенно безбожные боги не внушали полуголому ребенку никакого страха, они наполняли его тихой ненавистью и глухо растущей яростью.
Хуго брел вниз по мягкому ковру лестницы. Он остановился в высокой, с выгнутым сводом, прихожей рядом с паланкином в стиле рококо.
Тут в замке щелкнул ключ. Ребенок едва успел спрятаться в паланкине. Домой вернулся папа и включил старинный фонарь в прихожей. Как только что дорогих богов и святых, теперь и папину фигуру Хуго увидел будто в первый раз. Ведь эта фигура всегда была рядом, а он не мог бы сказать раньше, были у папы светлые или темные глаза. Теперь он видел, что, по крайней мере в этом потусторонне-бледном освещении, глаза у папы водянисто-голубые. И Хуго изумился этому. Его вообще удивляло, что этот чужой господин в вечернем костюме был тем
