некую притягательность, в нее вселяется дух странствий. И стоит лишь перекинуть ремень через плечо, как остатки сна улетучиваются, вы бодро встряхиваетесь и сразу находите свой шаг. И воистину, из всех возможных расположений духа то, в котором человек отправляется в путь, – наилучшее. Конечно, если он станет думать о своих тревогах, если откроет сундук купца Абудаха[77] и пойдет рука об руку с ведьмой – что ж, где бы он ни был и как бы ни шел, быстро или медленно, едва ли он познает счастье. И тем более он достоин сожаления! В тот же день и час пускаются в путь, предположим, еще тридцать человек, и я готов держать пари, что среди них не найдется другого столь же унылого лица.
Как было бы чудесно, облачившись в плащ-невидимку, проследовать летним утром за каждым из этих странников первые несколько миль их пути. Вот этот, быстроногий, с острым взглядом, весь погружен в свои мысли; он за своим воображаемым станком, ткет и ткет, стремясь облечь пейзаж в слова. Другой разглядывает травинки, замирает у канала, чтобы понаблюдать за стрекозами, стоит у ворот пастбища, не в силах оторвать глаз от мирно жующих коров. А вот идет еще один – разговаривая сам с собой, смеясь и жестикулируя. Лицо его то и дело меняется: то в глазах вспыхивает негодование, то гнев омрачает чело. Он сочиняет статьи, произносит речи и ведет пылкие беседы прямо на ходу. Еще немного, и он, вполне вероятно, примется петь. И счастье для него, если он, не будучи великим мастером в этом искусстве, не наткнется на угрюмого селянина за поворотом; ибо в таком случае трудно сказать, кто больше смутится и что хуже – замешательство нашего трубадура или неподдельная оторопь селянина.
Местное население, привыкшее, помимо прочего, к странным заученным ужимкам обычных бродяг, не может объяснить себе веселость этих путников. Я знал человека, которого арестовали как сбежавшего душевнобольного лишь за то, что он, взрослый мужчина с рыжей бородой, шел вприпрыжку, подобно ребенку. И вы бы изумились, если бы я рассказал вам, сколько почтенных особ и ученых мужей признавались мне, что во время пеших прогулок они пели – и пели прескверно – и что краснели до ушей, когда, как было описано выше, некий злополучный селянин вываливался им навстречу из-за поворота. И здесь, дабы вы не сочли, будто я преувеличиваю, позвольте привести собственное признание Хэзлитта из его эссе «О путешествиях» – столь превосходного, что следовало бы обложить налогом всякого, кто его не читал. «Дайте мне, – говорит он, – ясное голубое небо над головой, расстелите зеленеющий дерн под ногами, проложите впереди извилистую тропинку, предоставьте три часа прогулки до обеда – и возможность думать свободно! На безлюдной пустоши трудно удержаться и не затеять какой-нибудь веселой игры. Меня тут же разбирает смех, я принимаюсь бегать, скакать, пою от радости».
Браво! Согласитесь, после того случая моего приятеля с полицейским вряд ли кто-то отважится опубликовать подобное от первого лица. Сегодня мы утратили смелость и даже в книгах вынуждены притворяться такими же унылыми и недалекими, как наши соседи. Хэзлитт был не таков. И заметьте, насколько он искушен в науке пеших прогулок (впрочем, это касается и других составляющих этого эссе). Он вовсе не из тех атлетов в модных пурпурных гольфах, что отмеряют по пятьдесят миль в день: трехчасовой поход – вот его идеал. И непременно подавай ему, этому гурману, извилистую дорогу!
И все же есть одна деталь в его словах, одно обыкновение великого мастера, которое представляется мне не вполне разумным. Я не одобряю этих прыжков и беготни. И то и другое сбивает дыхание; и то и другое вырывает рассудок из его блаженной прогулочной рассеянности; и то и другое разрушает ритм шага. А неровная походка не так приятна для тела. К тому же она рассеивает мысли и тревожит дух. Между тем стоит взять размеренный темп, и уже не нужно сознательных усилий, чтобы его поддерживать, – но при этом он не позволяет всерьез размышлять о чем-либо постороннем. Подобно вязанию или труду переписчика, ходьба постепенно усмиряет и убаюкивает напряженную деятельность ума. Можно размышлять о том о сем легко и весело, как движется мысль ребенка или как думается в утренней дремоте; можно придумывать каламбуры, разгадывать акростихи или находить тысячу способов забавляться со словами и рифмами. Что же касается серьезной работы мысли, когда нужно собраться с силами для подлинного умственного усилия, то во время ходьбы сколько ни труби в трубу, созывая вассалов, – великие бароны разума не соберутся под знамена, но останутся, каждый у себя дома, греть руки у своего камина и предаваться собственным раздумьям!
Во время дневного перехода настроение путника претерпевает немалые перемены. Между воодушевлением первых шагов и блаженным умиротворением по прибытии разница, безусловно, велика. С течением дня путник движется от одной крайности к другой. Он все полнее растворяется в вещественном мире вокруг, и хмель вольного воздуха все сильнее овладевает им, пока не начинает он ступать по дороге так, будто та сама несет его вперед, и видеть все вокруг словно в радостном сне. Первое состояние, несомненно, ярче, но второе – безмятежнее. К концу пути человек уже не сочиняет столько статей и не смеется в голос, но чистые телесные радости, ощущение физического благополучия, упоение каждым вдохом и каждым напряжением мышц при шаге – все это с лихвой возмещает отсутствие прежнего воодушевления и позволяет добраться до цели, не утратив хорошего расположения духа.
Не могу не сказать несколько слов о привалах. Вы подходите к почтовому камню на холме или к месту, где старые тропы сходятся под сенью деревьев. Долой походную сумку – и вот вы уже сидите в тени, покуривая трубку. Вы погружаетесь в себя, и птицы слетаются поглядеть на вас. Дым от трубки рассеивается в послеполуденном воздухе под синим куполом небес; солнце ласково греет ваши ноги, а прохладный ветерок овевает шею и забирается под расстегнутую рубашку. Если в такие минуты вы несчастливы, значит, совесть ваша нечиста. Можно сколь угодно долго предаваться неге у обочины. Будто уже наступило тысячелетнее царство, те блаженные дни, когда можно выбросить часы и забыть о времени и его круговороте. Прожить жизнь, не ведя счет минутам, – это, осмелюсь сказать, все равно что жить вечно. Если вы не пробовали, вам и не представить, как бесконечно долог летний день, когда вехами служит лишь чувство голода, а заканчивается он лишь с отходом ко сну. Я знаю одну деревушку, где почти нет часов, где о смене дней недели судят лишь по смутному предчувствию воскресного праздника и где только один
