обветшавшим; Рэва, простучав своими башмачищами с шипами, поднялся по ступенькам и остановился перед дверью; но в доме ничто не шелохнулось.
Тогда он постучал в дверь кулаком.
— Антуан Анзевуи, вы дома?
Никто не ответил.
— Это я, Рэва, Дени Рэва. Можно войти?
Однако он не потянул за бечевку, а ждал, когда подойдут к дверям; он услышал, как двинули стулом или еще чем-то; наконец дверь медленно отворилась и в проеме показалось что-то белое.
— А, это ты! Чего тебе?
— Мне нужно с вами поговорить.
Тогда дверь широко распахнулась, и Рэва оставалось только войти.
В первый момент он ничего не увидел, потом глаза начали различать огонь в очаге.
Затем из темноты выступило огромное пальто, которое оторвалось от стены и оказалось на середине комнаты, и там — старый стол орехового дерева, на котором лежали вперемешку разные, предметы, а между столом и очагом стояло соломенное кресло с вдавленным сиденьем.
Дверь затворили. Анзевуи с трудом передвигал ноги. Он взял табуретку, поставил ее у очага напротив кресла и сказал: «Садись», — и потом подошел к креслу, на нем лежала толстая книга в переплете из пергамента с красными стершимися прожилками, с изъеденными углами, — Анзевуи медленно, почтительно поднял ее и переложил на стол обложкой вверх.
У него была большая белая борода и длинные седые волосы, падавшие ему на плечи.
— Так в чем дело? — спросил он.
— Антуан Анзевуи, — сказал Рэва, — я очень сожалею, что потревожил вас, оторвал от чтения. Вы ученый человек, вы можете прочесть, что написано в книгах. Это что у вас, Библия?
Анзевуи не шелохнулся.
Он сидел, сложив на коленях свои темные руки; только сейчас, когда глаз привык к сумраку и обозрел стены, стало ясно, что комната, в которой они находились, была очень большая. На расшатанных плитах пола мерцал полукруг светлого пятна, отбрасываемого огнем в очаге; иногда оно вырастало и доходило до окон на противоположной стене. Теперь было видно, что комната эта не только большая, но и красивая, — в наших горах среди маленьких деревянных домишек часто можно встретить большой каменный дом, построенный местным жителем, который обогатился, неся на чужбине службу, и вернулся в родные края. Но время и нехватка денег сделали свое разрушительное дело: в потолке появились дыры, на месте стекол оказалась упаковочная бумага, — в комнате оставалось лишь одно белое пятно: волосы и борода Анзевуи.
Анзевуи все знали как человека, разбиравшегося в недугах разного рода; он собирал травы в горах, и люди приходили к нему издалека, покупали у него травы, надеясь исцелиться.
Этим он и жил; именно за этим и пожаловал к нему Рэва; он промолвил:
— Вот что, Антуан Анзевуи, скажите, если я пришел не вовремя, но мне нужна ваша помощь: у меня правое колено плохо себя ведет.
— А что произошло с твоим коленом?
— Сам не знаю, — ответил Рэва, — оно у меня покраснело. Я косил отаву. Это уж давно было. Похоже, я сделал неловкое движение... Оно опухло, и опухоль не спадает, а даже наоборот, и стоит мне пошевелиться, как боль усиливается.
— Покажи-ка.
Рэва приподнял штанину. Пламя осветило худую ногу землистого цвета с зелеными узлами вен; плотная полушерстяная ткань темно-коричневого цвета, из которой были штаны, не поддавалась ему, но он все продолжал тянуть ее вверх.
— Понимаете теперь, почему я с палкой, я не выхожу больше без нее, не больно-то это весело. Как старик. И вот я сказал себе: «Надо пойти к Анзевуи»; и теперь я спрашиваю вас: «Что вы об этом думаете, Антуан Анзевуи?»
Он склонился над своим коленом, придерживая обеими руками поднятую до бедра штанину; колено походило на большую свеклу: оно побурело и вздулось, а выше коленного сустава нога опять была худой,
— Подойди поближе, — сказал Анзевуи.
Рэва резким движением придвинул табурет, на котором сидел, потом подвинулся еще чуть-чуть, — Анзевуи все так же сидел в кресле, только борода его вздернулась, он протянул к гостю руку, — рука оказалась на удивление, нежной, — и осторожно нажал на больное место.
— Так больно?
Рэва отрицательно мотнул головой. Анзевуи нажал рядом, посильнее.
— А так?
— Немного.
Тогда Анзевуи сказал:
— Ничего страшного. Я дам тебе снадобье. Возьмешь горсть этой травы, размешаешь ее со стаканом воды и поставишь на огонь, и пусть прокипит с четверть часа. Потом, когда жидкости станет меньше, ты все это вывали в тряпку и приложи к колену.
Он поднялся. Снова вытянул руку и повернулся к Рэва спиной. Потом опустил руку в один из бумажных кульков, выстроившихся на краю стола, вытащил из него горсть розоватой травы, а из другого кулька — желтой, а также из других, затем смешал все на листе бумаги, загнув предварительно у него края, и сказал:
— Можешь опустить штанину.
Рэва спросил:
— Сколько я вам должен?
— Пока нисколько, посмотрим, как пойдет лечение. Каждый вечер, прежде чем лечь в постель, делай горячую припарку. Скоро это, может, и не пройдет, так что не отчаивайся... Когда снадобье кончится и если ты еще не поправишься, приходи за новой порцией.
Рэва опустил штанину; Анзевуи снова сел в кресло; рядом с камином у стены лежала горка поленьев, Анзевуи надо было только руку протянуть, чтобы подбросить дров в огонь; Рэва, немного растерянный оттого, что он остался в долгу, решил все-таки рассчитаться с лекарем.
— Послушайте, Анзевуи, — сказал он, — вот что... Неудобно как-то, что я вам должен...
Анзевуи ровно и не слышал его. Он опять взялся за книгу. Книга была тяжелая, и старику, чтобы подтянуть к себе этот фолиант да еще положить на колени, потребовалось сделать усилие, так как, садясь в кресло, он немного отодвинулся в сторону. Он взял со стола, стоявшего рядом, бумагу и карандаш — страничку, неровно вырванную из блокнота, и огрызок карандаша, с которым работает столяр, плоский и широкий, но с тонким грифелем, затем смочил слюной кончик карандаша и сказал:
— Рэва, ты считать умеешь... А? Как у тебя со счетом? Ну-ка, помножь двести тридцать семь на восемь, сколько получится?.. Сам-то я стар и подзабыл арифметику.
— Да вот ведь, — сказал Рэва, — в голове все это сосчитать...
— Держи.
Анзевуи протянул ему карандаш, листок бумаги, и Рэва спустя минуту произнес:
— Получается тысяча восемьсот девяносто шесть...
— Правильно. Теперь прибавь сорок один.
— Тысяча девятьсот тридцать семь.
— Вот видишь, — сказал Анзевуи.
И забрал у него листок, чтобы еще раз проверить свои вычисления, а Рэва принялся изучать книгу; но поскольку она лежала немного боком да еще вверх ногами, он увидел только, что страница разделена на две колонки и одна
