— Прощайте, — сказал он, — не хочу стеснять вас.
— Прощай, — сказал Симон.
— До свидания, — пропустил сквозь зубы Фукье.
— Скажи своему другу, что ты ошибся, — прибавил Симон.
— Ладно.
И Теодор несколько отошел и оперся на дубинку.
— А, ребенок здоров, — сказал тогда Фукье. — А каков он нравом-то?
— Заквашиваю его как мне угодно.
— Так он говорит?
— Когда я захочу.
— Я думаю, что он мог бы свидетельствовать в процессе Антуанетты.
— Я не только думаю, но уверен.
Теодор прислонился к колонне, устремив глаза на двери, но глаза эти были мутны, между тем как уши гражданина навострились под широким шерстяным колпаком. Может быть, он ничего не видел, но непременно что-нибудь да слышал.
— Обдумай хорошенько, — сказал Фукье, — не делай глупости. Уверен ли ты, что Капет будет говорить?
— Все, что я захочу.
— Это очень важно, гражданин Симон: показание ребенка будет смертельным для матери.
— Еще бы нет!
— Подобных вещей не видали со времен признания Нерона Нарциссу, — глухо сказал Фукье. — Но еще раз хорошенько обдумай, Симон.
— Можно подумать, гражданин, что ты считаешь меня за осла, вечно повторяя одно и то же. Выслушай мое сравнение. Если размочить кожу в воде, сделается она мягче?
— Но… не знаю.
— Сделается мягче. Вот и маленький Капет в моих руках гибок, как самая мягкая кожа. На это есть у меня особый способ.
— Хорошо… Еще что?
— Ничего… Постой, есть еще донос.
— Вечно!.. У меня и так полны руки дел.
— Надо служить отечеству.
Симон подал бумажку, черную, как кожа, о которой он говорил, но не такую мягкую. Фукье прочитал.
— Опять твой гражданин Лорен… Значит, ты крепко ненавидишь этого человека?
— Он вечно во вражде с законом. Не далее как вчера вечером, раскланиваясь с одной женщиной, которая смотрела из окна, он сказал ей «сударыня…», завтра надеюсь сказать тебе несколько слов о другом подозрительном человеке, о Морисе, который был тампльским муниципалом во время красной гвоздики.
— Выражайся точнее, — сказал Фукье, улыбнувшись Симону.
Он подал ему руку и повернулся к нему спиной, что не совсем понравилось сапожнику.
— Какие же тебе точности! Ведь возили же на гильотину людей, которые поменьше его сделали!
— Потерпи, — спокойно сказал Фукье. — Нельзя все сделать разом.
И он быстрыми шагами вышел в тюремные двери. Симон искал глазами Теодора, чтобы хоть с ним отвести душу, но его также не было в зале.
Едва только он прошел через западную решетку, как Теодор опять явился у писарской будки в сопровождении писца.
— В котором часу запираются решетки? — спросил его Теодор.
— В пять часов.
— А потом что делается здесь?
— Ничего; зал остается пустым до следующего дня.
— Нет ни патрулей, ни осмотров?
— Нет, сударь; будки наши запираются на ключ.
Слово «сударь» заставило Теодора нахмурить брови, и он посмотрел вокруг себя недоверчиво.
— Лом и пистолет в будке? — спросил он.
— Да, под ковром.
— Да, кстати, покажи-ка еще комнату трибунала с решетчатым окном, которая выходит во двор у площади Дофина.
— Налево между колоннами, под фонарем.
— Хорошо, иди да смотри, чтобы лошади были на указанном месте.
— Желаю успеха, сударь, желаю успеха!.. Надейтесь на меня.
— Удобное мгновение… никто не смотрит… отвори будку.
— Готово, сударь; я буду молиться за вас.
— Не за меня надо молиться… Прощай!
И гражданин Теодор после красноречивого взгляда так ловко скользнул под маленькую крышку будки, что исчез, словно он был тенью писца, запиравшего дверцу.
Писец вынул ключ из замка, взял бумаги под мышку и вышел из огромного зала с несколькими чиновниками, которых бой пяти часов выгнал из регистатуры, как рой запоздалых пчел.
Ночь окутала серым покрывалом этот огромный зал, оригинальное эхо которого повторяет только резкие слова адвокатов и жалобы судившихся.
В темноте белая колонна, прямая и неподвижная, казалось, бодрствовала в этом зале, как призрак — хранитель проклятого судилища.
Единственный шум, раздававшийся в этой темноте, было царапание и прыжки крыс, которые глотали бумаги в будках писцов, начав свою работу с дерева.
По временам до этого святилища Фемиды, как выразился бы иной академик, доходил стук кареты и лязг ключей, исходивший как будто из-под земли; но все это раздавалось в отдалении, точно так, как не нарушает тишины отдаленный шум, или подобно тому, как темнота кажется еще плотнее, когда вдали брезжит огонек.
Право, страшно стало бы и тому, кто в такую пору зашел бы в этот огромный зал судилища, стены которого снаружи еще были забрызганы кровью сентябрьских жертв, где по лестницам двадцать пять осужденных сошли на смерть, и только толща нескольких плит отделяла зал от казематов Консьержери, населенных побелевшими скелетами.
Однако же посреди угасающей ночи, посреди почти гробового молчания послышался шорох; дверь писарской будки повернулась на скрипучих петлях, и тень чернее самой ночи осторожно выскользнула из будки.
Тогда отчаянный патриот, которого шепотом называли господином и который назвал себя Теодором, ощупал легкой ногой выскобленные плиты.
— Я насчитал двенадцать плит, начиная от будки, — проговорил он. — Вот конец первой.
И, соображая, он ощупывал кончиками пальцев щель, которая от времени делается все шире и шире между камнями.
— Посмотрим, — прибавил он, останавливаясь, — все ли я принял меры, хватит ли у меня сил, а у нее — мужества… О, я знаю ее мужество… Боже мой!.. Когда я возьму ее за руку, когда скажу ей: «Государыня, вы спасены!»…
Он замолчал, как будто подавляемый тяжестью этой надежды.
— Дерзкое, безумное предприятие, скажут другие, кутаясь дома под одеялами или шатаясь в лакейской одежде около стен Консьержери. Но для отваги у них нет того, что побуждает меня: я хочу спасти не только королеву, но главное — женщину. К делу — и сообразим.
Приподнять плиту — это еще не есть опасность; оставить ее открытой — в этом опасность: может прийти патруль; впрочем, сюда никогда не ходят патрули. Подозрений быть не может, у меня пять сообщников; и притом много ли надо времени такому усердию, как мое, чтобы пройти темный коридор… В три минуты я буду под ее комнатой, в пять минут сниму камень, который служит очагом в камине; она услышит, как я стану работать, но у нее столько твердости, что она не испугается; напротив, она поймет, что приближается избавитель… Ее стерегут двое; нет сомнения, что люди эти прибегут… Но ведь только двое! — сказал патриот с мрачной улыбкой, посматривая то на оружие, которое держал в руке, то на висевшее за поясом, двойной выстрел из этого пистолета или два удара этим железным брусом… Бедные люди!.. Ведь умирали же люди не преступнее их… К делу!
И гражданин Теодор осторожно воткнул лом в промежуток между плитами.
В то же мгновение яркий свет скользнул золотой струей по плитам, и шум, повторенный эхом свода, заставил заговорщика обернуться. Одним прыжком он очутился в будке.
Вскоре до ушей Теодора донеслись слова, ослабленные расстоянием и еще более ослабленные волнением, какое каждый чувствует ночью в обширном здании.
Теодор нагнулся и в отверстие будки заметил сначала человека в военном мундире с большой саблей, которая звенела по плитам пола; потом человека во фраке фисташкового цвета с линейкой в руке и свертком бумаги под мышкой; потом третьего в толстом ратиновом камзоле и меховом колпаке; наконец, четвертого в деревянных башмаках и карманьолке.
Решетка скрипнула на петлях и ударилась о железную цепь, которая держала ее днем отворенной.
Вошли четыре человека.
— Патруль! — прошептал Теодор. — Слава богу! Опоздай я десятью минутами — и я бы погиб.
Потом с глубоким вниманием он начал осматривать дозорных.
Трое из них были знакомые лица.
Шедший впереди в генеральском мундире был Сантер; в ратиновом камзоле и меховом колпаке — тюремщик Ришар; человек в деревянных башмаках и карманьолке был, вероятно, тоже тюремщик.
Но он ни разу не видал человека в фисташковом фраке, державшего в руке линейку и бумаги.
Кто бы мог быть этот человек, и зачем пришли в десять часов вечера в «Зал потерянных шагов» генерал Коммуны, придверник Консьержери, тюремщик и незнакомец?
Гражданин Теодор стал на колено, держа в одной руке пистолет, а другой поправляя колпак на волосах, которые растрепались от быстрого движения.
До сих пор четыре ночных посетителя молчали, или, по крайней мере, слова их доходили до ушей заговорщика неясным шумом.
Но в десяти шагах от лазейки Сантер заговорил, и гражданин Теодор явственно расслышал его слова.
