Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 133
Надо сказать, что сам Л.З. еще в тридцатые, памятные для романтиков гнусной утопии, годы затравил и уничто-
жил, предал и замучил огромное количество евреев и политработников и справедливо считался на сталинском мясокомбинате неподкупным рыцарем партийной бойни.
Но то были свои, так сказать, «жиды и комиссары», и не ты их – они тебя вздернули бы на дыбу, они бы тебя схавали и блаженно поковыряли бы в гнилых дуплах палаческих зубов бамбуковыми зубочистками.
Л.З. и не считал себя вовсе евреем. Наоборот, блестяще превозмогал все ощущения, или, как теперь говорят, комплексы, связанные с рискованнейшим происхождением…
Настоящий сталинец это нечто большее, чем происхождение и, если уж на то пошло, чем человек. Именно поэтому Л.З. страстно выискивал братьев-евреев среди намеченных жертв, соревнуясь с товарищем Кагановичем – братоубийцей номер один.
А вот на фюрера Л.З. ужасно обозлился. Потому что в случае победы – вариант этот навязчиво обмозговывался в критический момент войны – кому-кому, а Л.З. надеяться было не на что и не на кого.
Пожалуй, комиссаров высокого пошиба фюрер частично помиловал бы после исторически необходимых унижений побежденной шайки, но комиссаров-евреев показательно вздернул бы на ВДНХ, возле павильона свиноводства…
Сталин, кстати, очень живо интересовался фото- и кинодокументами, запечатлевшими различные зверства гитлеровцев на оккупированных территориях. Л.З. в высшей степени оперативно Сталину их поставлял, и, бывало, сидят они в уютненьком дачном кинозале, развалившись в креслицах, а на задрапированном по краям алым бархатом экране бредут толпы обреченных на уничтожение евреев… Стариканы… старухи… юношество… детишки, которые и понять-то ничего не в силах, потому что не успели еще пожить и достаточно трезво ознакомиться с тем, что представляет собой славный человеческий род в эпоху полного осатанения…
В отдалении от толп обреченных – сверхчеловеки-кон-воиры с собаками… Горы разложившихся трупов… Кости… Черепа… Тюки волос… вороха одежды… Вот мелькнул обративший на себя внимание неглупого оператора медальон с портретом товарища Сталина…
– Что делают, сволочи, – сказал тогда Сталин.
Члены политбюро, помнится, озадаченно переглянулись. Не ясно было, к чему призывает голос вождя. Что следует делать: сокрушиться или зааплодировать? Инстинкт коллективного самосохранения подсказал: промолчать с двояко истолковываемым значением.
Вот и вглядывался Л.З. в свою выразительную физиономию, стоя перед старинным зеркалом, а остальных частей тела даже не замечал. Ему было не до них…
Вчера он получил от своих многолетних любовниц и осведомительниц – Верлены и Версты – достовернейшую информацию о подготовке Сталиным выселения евреев из Москвы. Тогда-то и дозрела в его хитрованной голове страшная догадка… Сталин на кинопросмотрах доходил чуть ли не до оргазма от толп расстрелянных, отравленных и сожженных в печах крематориев евреев!…
А в довоенные годы он делал все для того, чтобы возбудить и обострить зависть и ненависть к евреям не только в очумевших от ужаса великих перемен обывателях, но и в людях, никогда не опускавшихся до удручающе бездарных размышлений о якобы изначальной зловредности всего еврейского народа…
Продолжая стоять нагишом перед зеркалом, Л.З. изнемогал от нескрываемой ненависти к Сталину и думал так: «Ах ты, рябая мразь, сука-блядь… Значит, для того делал ты нас до войны высшими чиновниками, чекистами, штабистами, академиками, конструкторами самолетов и танков, прокурорами, газетчиками, разведчиками, кинорежиссерами, дирижерами оркестров, директорами заводов, скульпторами, дипломатами, писателями, поэтами и прочими жо-полизами?… Для того ты ввел перед самой войной указ о наказании лиц, оскорбляющих национальное достоинство евреев?… Для того и меня с Кагановичем – о других маразматиках я уж не говорю – вывел ты в палачи, чтобы теперь прихлопнуть нас всех вместе, харкнув на наши заслуги и на время наших жизней, закланное на твоих блядских заседаниях и ночных изнурительных бдениях?… Ты, волк, терпеливо ждал своего часа… Ты чуешь, что вот-вот подохнешь или от хвори, или от яда Лаврика, и ты спешишь захватить нас с собой в могилу… На остальных мне плевать, но я-то служил тебе верой и правдой… Как покажусь я тебе на глаза со своей выразительной физиономией, чтобы мне обварили ее серной кислотой, чтоб мне ее ошпарили крутым кипятком?… Вот сколько мыслей прочел бы ты сейчас по этим сволочным морщинам, по гунявости дрожащих губ, по запылавшим мочкам ушей, по вытаращенным моим фарам, по загулявшим безудержно желвакам и кадыку, сдавившему глотку…»
Л.З. чуть не задохнулся от ненависти к Сталину и к своей выразительной физиономии. Благодаря ей он вознесся на вершину власти. Не погибать же преждевременно оттого, что завтра идти к Сталину на прием с этой вот самой физиономией, а на ней явственно будет написано черт знает что?…
Прочтет мгновенно и перечитывать не станет… До дому не доедешь… Хорошо еще, если просто шпокнут, как Ми-хоэлса… Могут ведь и жилы вытянуть на Лубянке… Ах, сука-блядь, рябая харя…
Л.З. взял себя в руки. Влез в пижаму. Дюжину таких пижам из плотного китайского шелка, необыкновенно родственного человеческой плоти и чудесно располагающего ко внеслужебной неге, преподнес ему начальник интендантской службы советских оккупационных войск в Германии. Много чего еще преподнес ворюга, мародер-оккупант Л.З., когда Министерство Госконтроля СССР занялось делом о чудовищных хищениях различных ценностей из частных коллекций и музеев разгромленного Рейха…
Так что квартира Л.З. как-то сама собой превратилась в богатейший, но нелепый приватный музей. Старинное оружие висело на стенах в бездарном беспорядке. Меч шестнадцатого века скрещен был с чуть ли не доисторической дубиной, которой Л.З. в минуты крайней раздражительности колотил адъютанта и домработницу.
В изумительных золотых кубках рыцарских времен торчали бумажные гвоздики и розы, покрытые крысиной пылью. Л.З., возвращаясь с красноплощадных демонстраций и парадов, прихватывал домой бумажные цветы, которые демонстранты бросали к подножию мавзолея. Дома он втыкал розы, гвоздики и гортензии в благородные горла кубков, и ему по невежеству ни разу не пришло в голову, что это не цветочные вазочки…
В общем, гораздо легче было бы составить инвентаризационный акт, где и расположились бы в законном порядке униженные и оскорбленные плебейским отношением чудесные вещи – картины, посуда, одежда, драгоценные миниатюры и не имеющие цены фолианты, – чем пытаться достойно их описать, равным по красоте и духу благородства слогом…
Но вот при виде чего не выдерживало сердце, вот при виде чего прикасалось оно поневоле к постылой природе зла и безжизненно, с убывающей в небытие болью, примерзало к пошлому этому злу, как язык дитяти примерзает к жестоким заиндевелым металлам зимних улочек существования…
За клавесинами – собственность Геббельса, – на которых играл в свое время сам Гайдн, возле серой отопительной батареи, боком прислонена была к стене старинная шотландская арфа.
И вот – на струнах этой арфы, на бессмертных струнах, выделанных, казалось, не из бычьих и бараньих кишок, а из трепетных жил самого времени, Л.З. привык развешивать самолично выстиранные носки. Поскольку иногда он прибарахлялся в генеральский мундир и натягивал шевровые сапоги, на струнах вывешивались также для сушки стираные портянки.
Процесс стирки сообщал существу Л.З. ощущение величавой простоты, так якобы свойственной легендарным личностям при их частичном отказе от услуг камердинеров и мужественном возвращении к назидательному для потомков самообслуживанию…
Какой бы ни была прочной высокомерная по отношению к разрушительным стихиям древесина униженного и оскорбленного инструмента, как бы туго и, так сказать, раз навсегда ни были натянуты, увешанные носками и портянками примолкшие струны, подлые испарения выстиранных сырых тряпок въедливо надоедали им, подтачивали здоровье и бесили порой до вынужденного самозвучания…
От еле слышных стонов бедной арфы Л.З. раздражительно просыпался, злобно брал трубку и будил ночного сантехника. Будил и говорил, что скоро его расстреляют к чертовой матери, если он не наведет порядок в системе отопления министра Государственного контроля… «Почему, я вас спрашиваю, поют трубы?… Почему пердят батареи?… По-чему буль-ка-ет и сто-нет?… Захотел на уран?… Ликвидировать стон…»
Что уж там происходило с телом и душою арфы в строго музыкальном смысле, нам неведомо, но Л.З. просто не могло прийти в темную голову, что это арфа шотландская издает вынужденные стоны, взывая о помощи и о спасении к Силам, вызвавшим ее к жизни в незапамятные времена, а вовсе не в системе отопления происходит досадная возня пузырей воздуха со струями горячей воды… мать их так и разэдак…
Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 133
