чтобы обрести самого себя, не так ли? И даже немного больше, чем жизнь: то, что делает жизнь действительно жизнью (как бы это получше объяснить?) — но ничего не было. Площадь была пуста. Там, где был праздник, не было больше праздника. Валялось несколько бумажек, остались жирные следы керосина и дырки на земле, которые только что засыпали.
О, как высока гора! Время от времени с нее слетает какая-нибудь большая птица и плавно парит в воздухе, похожая на лист бумаги.
Он шел по площади, где был праздник, и спрашивал у людей: «Вы не знаете, куда они отправились?» Его спрашивали: «Кто?» — «Цирк». — «Спросите у полицейских».
«А как же! — отвечали другие, — они отправились в Женеву, но, само собой, сделают по пути остановку».
Он говорил: «Это очень срочно. Мне нужен один человек».
А ему говорили: «У них мотор, они катят по шоссе. И скорее всего в Морже у них будет остановка».
Он объяснял: «Большой континентальный цирк. Он приезжал из Лиона».
— Попробуйте все-таки поискать его в Морже.
Вот почему товарищи Жозефа ждали его, а потом перестали ждать.
Потому что он сел на поезд. Он отправился в Морж. Там он навел справки в одном кафе.
«Мы никого не видели».
— Почему же? — отозвался один из клиентов. — Они моторизованы, да? Три повозки? Выкрашенные в голубой цвет? Да, они здесь проезжали. Постойте, когда же это было? А, вчера, часов около одиннадцати утра.
Он сказал:
— Благодарю вас.
И вернулся в Лозанну, где провел остаток ночи на скамейке в зале ожидания.
Теперь он говорил себе: «С этим покончено». Все какое-то безрассудство, да, безрассудство! Он пытается вспомнить ее имя, оказывается, он уже не помнит ее имени. Однако над входом красными буквами было написано:
МІSS...
Но дальше в его памяти провал, что же было начертано над всеми этими прериями, где скачут лошади, над треснутыми льдинами, над входом во внутренний дворик, выложенный черными и белыми плитками. Она? С нею все кончено, у нее нет больше имени.
Однако она еще поднималась впереди него по тропе, и необычайно легко. Он пересек границу, показав им имевшуюся при нем карточку, и ему сказали: «Проходи»; он устремился в более дикие места, туда, где скала пучилась черными выступами, высившимися друг над другом и блестевшими от воды, как жестяные листы; а она, она белая и чистая, у нее нет больше веса, она лишена тяжести, нашей обычной тяжести. Она путешествует по воздуху, где ее несут, ее держит и несет что-то для нас невидимое. Она ступает мелкими шажками, останавливается, поднимается и опускается, она раскачивается в воздухе; но дорога поворачивает и уводит назад, и от этого берег вдали скрывается от глаз, такое впечатление, что идешь в пустоте, над широким водным простором, напоминающим морской простор. Она была еще здесь и двигалась, разбрасывая руки и сгибая ногу; но возможно, это маленькое розовое облако, оно бело-розовое, легкое, нежное, — высоко, в воздушных далях. Женщина, и в то же время больше, чем женщина, она выскользнула из своего веса, избавилась от необходимостей нашей природы, и чтобы ее понести, достаточно луча света. Музыка, белизна, чистота, вперед, назад, то бег, то ходьба, пар, облако...
— Эй, ты! Послушай. Остановись-ка!
Человек с красным флагом.
Жозефа остановили. Жозеф увидел, что на дороге стоят два автомобиля и парнишка-булочник с корзиной за спиной, он сошел с велосипеда. Здесь каменный карьер. Человек — это человек оттуда, его поставили на дороге, а с другой стороны карьера — другой человек, который тоже останавливает всех, кто движется по дороге: пешком, на машинах, — на своих двоих или на колесах.
Половина двенадцатого; сейчас будет взрыв.
Жозеф сказал: «Хорошо, подожду», — он делает то же, что эти два автомобиля и велосипедист. На этом скалистом пространстве больше никого не видать, никого — только зияет огромная дыра, которую выдолбили в горе, — белая рана на боку высокого лесистого откоса; никого, а обычно видно, как они копошатся наверху, — маленькие, темные фигуры; темные из-за цвета их велюровых панталон, — не больше муравьев, в двухстах метрах над вами.
Они подожгли длинные селитровые фитили и побежали в укрытие за скалой.
Все ждут, ждут еще какое-то время. И потом на озеро, как на кожу барабана, падает сухой, жесткий звук, который, отражаясь от озера, множится и звенит.
Из удара получился продолжительный раскат.
Огромное пространство разверзлось и закрылось, и вода посылает к небу над головой что-то вроде оглушительного кашля, и небо кашляет.
Они взрывают около восьми, десяти шахт; и каждый раз после первого короткого треска все вокруг долго не успокаивается; отголоски взрыва слышны в Лозанне, в Морже, в Нионе, и даже в Женеве, а там; наверху, в карьерах, не видно ничего, ничего, кроме как бы головок камыша: это мало-помалу развеиваются дымки — четыре, пять, шесть, — а в это время с горы низвергаются вниз камни, большие и поменьше, похожие на стадо испуганных баранов, большие впереди подпрыгивают и подскакивают, за ними скатываются поменьше, и наконец — совсем маленькие, струящиеся, как вода.
Люди с красными флагами опускают свои красные флаги: о чем это он сейчас подумал?
На верхушке этой крутизны он видит работавших в карьере людей, они не больше мизинца, они вышли из укрытий и смотрят на результаты взрывов: «А! — подумал он, — я же возвращаюсь». И еще он подумал: «А! С этим покончено». Автомобилисты уехали, булочник вновь взобрался на велосипед; его зовут, а он думает: «Тут карьеры, и тут целое утро работают, а в полдень взрывают».
Немного дальше он увидел шаланды на озере, их подвели к берегу и соединили с ним благодаря дощатому мостику; лодки не видно. А ее не будет больше никогда.
Автомобили, что мчатся ему навстречу, поднимают ветер и, проезжая мимо, стегают его струей воздуха и ослепляют своими блестящими лакированными боками; дорога снова поворачивает, в одном месте она изгибается.
«Все кончено, — говорит он, — все кончено, надо быть благоразумным».
Он поднялся по тропке под пустым небом и оказался на уровне церкви; прошел вдоль сада, увидел, что салат умирает от жажды. «Я буду ходить за водой с бочкой, как Тапонье, времени у меня будет достаточно; у меня все время будет свободное, — думает он, — у меня теперь будет столько времени, сколько потребуется, даже больше, чем мне будет нужно...»
Мадам Жаке как раз кончала варить суп.
— Это никак ты? Откуда ты, господи боже?
Он поздоровался с ней.
— О, Жозеф, мальчик мой! О чем ты только думаешь?
— Я все знаю, — сказал он, — но чего
