стелились по земле; кругом сушь наложила тонкий слой пыли на кусты с незрелыми еще плодами, на красную и черную смородину, малину, так что они походили на белые дымки, вившиеся над землей.
Тапонье вылил воду из ведра в каменный чан над сливом, что на кухне, вернулся к бочке и наполнил еще одно ведро.
Мадам Жаке сказала ему:
— С меня четыре су. Вот.
— Спасибо, — сказал он.
Время у него есть, он набивает трубку, да и Жакоб стоит в тени.
— А как сын?
Мадам Жаке всплескивает руками:
— Ах, слышать о нем не хочу!
— Он не вернулся?
— Нет, — говорит она.
Речь шла о втором его путешествии.
Тапонье сел на ступеньку лестницы. Дом был одноэтажный. Славный беленький домик с зелеными ставнями и четырьмя окнами по фасаду. Перед входной дверью был порожец из трех ступенек.
Тапонье зажег трубку.
— Видный парень.
— О да!
— Но избалованный.
— Что вы хотите, — говорит мадам Жаке, — отец у него умер совсем молодым.
— Да, — подтверждает Тапонье, — они все такие, единственные дети. И потом, возраст.
— Ну скажите, — говорит мадам Жаке, — ну что его понесло на эту лодку? Какая в том была необходимость? Молодой человек, помолвленный.
Тапонье еще пару раз затягивается, собираясь что- то сказать, но, так ничего и не сказав, встает. Он разглядел вдали Жоржетту, направлявшуюся сюда.
— Здравствуйте, мадмуазель Жоржетта, — сказал ей Тапонье.
И затем, обращаясь к мадам Жаке:
— До свидания, мадам Жаке, до завтра.
Жоржетта как раз подошла к дому.
Мадам Жаке ждала ее у дверей.
— Ну как? Что они тебе сказали?
Но Жоржетта так запыхалась, что не могла говорить, и положила руку себе на грудь. «Погодите», — сказала она. «Ты входи», — сказала мадам Жаке.
Женщины, мать и ее будущая невестка, прошли по коридору, ведущему к задней части дома, тут Жоржетта упала на табурет. «Я слишком быстро поднималась», — сказала она.
— Хочешь сиропу? Есть свежая вода. Тапонье только что принес.
— О! Большое спасибо, — говорит Жоржетта.
Мадам Жаке пошла за бутылкой и стаканом, стоявшими в шкафу.
— Ну?
— Ну так вот, — говорит Жоржетта, — они собрались все вместе, вчетвером, в кафе «Морячок», да, вчетвером, хотели отдать ему деньги. Они разозлились на него за то, что попусту потратили время, ожидая его.
— Дальше.
— Они сказали мне: «Не беспокойтесь за него, вы ведь его знаете, он с причудами». Они сказали еще: «Он парень взрослый, не заблудится». А я им говорю: «Как он себя чувствовал?» А они: «Он хорошо себя чувствовал, очень хорошо, не волнуйтесь за его здоровье. Дело совсем не в этом. Одному богу ведомо...» И они стали смеяться. А я ушла.
— А кто был за стойкой?
— Мадам Ташрон.
Жоржетта отпила глоток. Малиновый сироп. Прекрасного темно-розового цвета, чуть потускневшего оттого, что стекло запотело.
— Слушай, — сказала мадам Жаке.
Она стояла перед Жоржеттой, уперев руки в бока, с красным платком на голове, спустившемся на высокий, с тонкими морщинками лоб до самых ее густых бровей.
— Слушай, ждать больше нельзя... Ты ведь называла ему день вашей свадьбы! Нет? Однако я тебя просила это сделать.
— Я не смогла.
— Так вот, что касается меня, то я скажу: этому должен быть положен конец, и вы должны поспешить, а иначе это плохо кончится. Что между вами вышло?
— Ничего.
— Что он тебе тогда говорил?
Она пытается вспомнить, но ничего не идет на ум. — Ничего не говорил.
— Ну как же, последний раз, когда вы были вместе… Тебе не показалось, что он изменился?
Тогда Жоржетта сказала:
— Ах да, немного.
На что мадам Жаке сказала:
— Я так и думала. Нельзя, чтобы эти мальчишки шли на поводу у своих причуд.
— Август, сентябрь, октябрь, — говорит она, — время отремонтировать квартиру есть; в ноябре сможете пожениться...
А он как раз возвращался берегом озера. Накануне вечером он отказался выйти на лодке и рано утром отправился на пароходе в Бувре. Оттуда ему предстояло топать пешком. Это занимает два часа. Дорога тенистая. За ней ухаживают, и людей там бывает предостаточно, особенно летом, когда много автомобилей; и пока он шел берегом, в его голове царил полный беспорядок, потом он пересек лес и снова очутился у озера, которое зыбилось короткими волнами, перекатывавшими камни с шумом горного потока.
Гора низвергается сверху, поверхность озера — плоская. Гора — вертикальная громадина слева от него, озеро, как гладкая доска — справа, старая еловая доска, столько раз тертая, мывшаяся щеткой и щедро ополаскиваемая водой, что из нее стали торчать сучки.
Не могли разве протянуть между елями над дорогой проволоку?
Повстречалась первая деревенька, потом пошли дома с лугами, чьи квадраты вырисовывались среди лесов, росших по склону, он качал головой и думал: «Невозможно!»
На пареньке, который спускался вниз, были голубые панталоны, белая хлопчатобумажная майка, старая куртка, болтавшаяся на плечах, фуражка, веревочные туфли; он шел быстро, а то останавливался, потом опять быстро шел и опять останавливался; солнце над вами — словно полотно палатки, протянутое от горного хребта над водой и частью берега, а вы сами в тени. Вы под этой половиной крыши дома, который наводит на мысль о прекрасном еловом срубе; и в голове у паренька — свет и звуки, а сам он в тени и вокруг — тишина, только иногда птица вскрикнет.
В его голове перекрещиваются огни прожекторов. Вспыхивают огненные буквы; они красные, фиолетовые, желтые, голубые. Музыкой были двенадцать медных труб, но то было давно. Когда же оно было? Это было во время его первого путешествия. Ему надо привести все в порядок в голове и вспомнить не только места, где он бывал, но места и живые существа, вещи и людей; и то, что было вначале, то и должно стоять вначале, а потом — то, что было потом, были удобные пристанища — недорогие пансионы, довольно уединенные, возле границы, где в деревне располагается таможня, вернее, две таможни, одна и другая — по обе стороны каменного моста.
Он идет по дороге, возвращается домой, и в то же время он еще раз балансирует на доске (это было вчера), не более широкой, чем две ладони, соединенные вместе.
Он чувствовал еще удары тачки в спину и напряжение мускулов груди сейчас, когда он шел в город, — это было? — это было вчера вечером, это совсем близко и как уже далеко! Он опять отказал своим товарищам: они пошли пить. А он подымался по тропе в город, быстрее, чем может, — почему же? Да потому, что хотел вновь увидеть ее. Шум, море света, праздник, — и она. И еще,
