ты, мой дорогой, — вздохнула она, а затем, быстро качнув головой и нахмурившись, продолжила одеваться.
Ее отец умер в тот год, когда она вышла замуж за Бернелла и ей исполнилось шестнадцать. Детство Линды прошло в длинном белом доме на холме с видом на веллингтонскую гавань — там был дикий сад, полный кустов и фруктовых деревьев, высокой густой травы и настурций. Настурции росли повсюду, с ними было не совладать. Через частокол их лепестки дождем осыпались на дорогу. Красные, желтые, белые — всевозможных цветов, — они озаряли сад роями бабочек. В большом семействе Фэйрфилдов было много детей — мальчиков и девочек; вместе с красавицей-матерью и веселым обаятельным отцом (ведь суровым он выглядел только на фотографии) они считались «образцово-показательной» семьей, и все ими безмерно восхищались.
Мистер Фэйрфилд владел небольшой страховой компанией, которая не могла приносить серьезный доход, но они жили в достатке. У отца был приятный голос, он любил петь на публике, танцевать и устраивать пикники, носить цилиндр и выходить из церкви, если он был не согласен с каким-нибудь местом из проповеди, а еще у него была страсть к совершенно неосуществимым изобретениям, как, например, складные зонтики или лампы. Все трудности он неизменно встречал одним и тем же выражением: «Попомните мои слова: когда война с маори закончится, все наладится». Линда была его вторым и младшим ребенком, его любимицей и напарницей по играм — дикой, энергичной, способной на все и вечно готовой расхохотаться. Обнимая и прижимая ее к себе, он чувствовал в ней пульсацию самой жизни. Он прекрасно понимал ее и отвечал на ее любовь такой взаимностью, что стал для нее каким-то ежедневным чудом и средоточием всей ее веры. Ее сторонились, считали холодной бессердечной куклой, а в ней кипела безграничная страсть к жестокой сладостной стихии жизни — к тому, чтобы просто дышать, бегать, лазать, плавать в море и валяться в траве. Вечерами они с отцом сидели на веранде — она устраивалась у него на коленях — и «строили планы».
— Когда я вырасту, мы будем путешествовать повсюду. Мы увидим весь мир, да, папа?
— Обязательно, дорогая.
— Какое-нибудь твое изобретение прославит тебя и будет приносить каждый год целый миллион.
— Чего проще.
— Будем как богатые, а потом как бедные. То обедать во дворцах, то сидеть в лесу и жарить грибы на шляпной булавке… Добудем маленькую лодку и плот и исследуем на них долины китайских рек. Ты будешь очень мило смотреться в одной из этих шляп-зонтиков, которые носят китайцы на картинках. Ни один уголок планеты не останется неведомым, правда?
— Залезем под каждую кровать, обшарим все шкафы, заглянем за любую штору.
— А меньше всего мы будем походить на папу с дочкой. — Она потянула его за бакенбарду и стала целовать. — Папа, нас все будут принимать за брата с сестрой!
Когда Линде исполнилось четырнадцать, большая семья испарилась: остались только она да Берил, которая была на два года младше. Девочки вышли замуж, а мальчики разъехались. Линда перестала посещать академию для избранных юных леди, возглавляемую англичанкой мисс Кларой Финеттой Берч, которая так ровно делала в своих черных волосах пробор, что всем вокруг он казался нарисованным, — и осталась дома помогать матери. Три дня она исправно накрывала на стол и выходила после обеда на веранду с корзинкой для шитья, а после, по выражению отца, «опять взбесилась» и больше не знала удержу.
— Мама, жизнь страшно коротка, — сказала Линда.
Тем летом в ее жизни появился Бернелл. Каждый вечер плотный молодой человек в полосатой рубашке, с огненно-рыжими волосами и юношескими бачками неспешно проходил мимо их дома. Дважды поднимался он на холм и дважды спускался. Шагал, сложив руки за спиной, и всякий раз посматривал на веранду, где они сидели. Кто же он такой? Никто этого не знал, но он стал излюбленной темой для шуток.
— Вот так кит плывет, — шептал мистер Фэйрфилд. Молодого человека прозвали «рыжим касатиком». Потом он стал появляться на службах — садился на скамью напротив, очень набожный и серьезный. Его намерения выдавал цвет кожи, который обычно прилагается к рыжим волосам: стоило ему бросить взгляд в сторону Линды, как малиновый румянец предательски разливался по его щекам.
— Будь начеку, девица, — сказал мистер Фэйрфилд. — Папочка разгадал загадку: этого молодого человека интересуешь ты.
— Генри! Что за чепуха! Как ты можешь такое говорить? — сказала его жена.
— Пап, мне иногда кажется, что ты не в своем уме, — сказала Линда.
Но Берил эта идея понравилась. Так «рыжий касатик» стал «Линдиным ухажером».
— Ты ведь прекрасно знаешь: я никогда не выйду за муж, — сказала Линда. — Так зачем говоришь такие предательские вещи?
Довершил дело светский вечер, устроенный Политической лигой либералок, на котором присутствовали и Линда с отцом. На ней было зеленое муслиновое платье с узором из веточек и легкая накидка на плечах, напоминавшая крылья; а на нем — фрак с цветком в петлице с суповую тарелку величиной. Начинался вечер с весьма мучительного концерта.
Дамы-политики энергично и самоотверженно распевали «Венок из роз», «Игру в прекрасном саду», «Под маминым присмотром», «Улетай, как птица, в горы», внушая трепет собравшимся. Джентльмены пели еще энергичнее, а вызывающая бодрость их голосов могла сбить с толку. К тому же выглядели они гневно. Манжеты закрывали им кисти рук, да и штаны были длинноваты… Аптекарь внес свою лепту, исполнив комические опусы про сидящих на лысинах мух и помолвленную пару, которая прилипла к намазанным клеем ступенькам крыльца. Далее последовала своеобразная трапеза, названная в напечатанной от руки программке «Чай и кофе» и состоявшая из «ветчины, говядины или языка», консервированного лосося, пирожков с устрицами, сэндвичей, холодного мяса, желе, огромных тортов, фруктовых салатов в мисках для мытья рук, колючих от миндаля бисквитов и больших чашек темно-коричневого чая с легким привкусом ржавчины. Накладывая Линде отвратного вида розовое бланманже, которое, по его словам, приготовили из головки задохнувшегося младенца, отец шепнул ей:
— Рыжий касатик тут как тут. Я заметил как он, весь краснющий, уставился на сэндвич. Будь начеку, моя радость. Сегодня он поразит тебя цукатным печеньем от матушки Уоррен.
Затем унесли тарелки, а вслед за ними и столы. Молодой мистер Фэнтейл, в нарядном костюме и коричневых сапогах на пуговицах, уселся за рояль и сходу выдал марш белых драгунов:
Диддл-ди-дам-ти-ам-ти-там
Диддл-ди-ам-те-ам-те-там
…
Диддл-ди-там-ти-диддл-ти-там![3]
Это наконец произошло в самый разгар вечера. Разглаживая свои белые тканевые перчатки (свекла по сравнению с ним имела бледный вид, а почтовый ящик казался
