отчетливо выкрикивала:
— Ке-зи-я! И-за-бель!
Лотти все время терялась сама или теряла других, а потом вновь с удивлением их обнаруживала — за соседним деревом или ближайшим углом.
— Ах вот вы где!
После завтрака девочек отправили гулять, строго наказав не приближаться к дому, пока их не позовут. Изабель катила опрятную коляску с чопорными куклами, а Лотти сделали большое одолжение и позволили идти рядом, придерживая кукольный зонтик над их восковыми головками.
— Ты куда, Кезия? — спросила Изабель, подыскивая для нее несложное поручение, благодаря которому та окажется под ее присмотром.
— Куда глаза глядят, — ответила Кезия.
— Вернись, Кезия! Бабушка говорит, нельзя ходить по мокрой траве. Вот высохнет — тогда и будешь, — крикнула Изабель.
— Раскомандовалась! — услышала Линда ответ Кезии.
— Тебя донимают детские голоса, Линда? — спросила пожилая миссис Фэйрфилд, как раз вошедшая с завтраком на подносе. — Сказать им, чтоб отошли от дома подальше?
— Нет, не волнуйся, — ответила Линда. — Ой, мама, не хочу я никакого завтрака.
— А я ничего и не принесла, — сказала миссис Фэйрфилд, ставя поднос на тумбочку. — Капельку каши, кусочек бутерброда…
— …и одно название от повидла, — передразнила Линда.
Но миссис Фэйрфилд сохранила серьезность.
— Да, дорогая, и чайник свежего чая.
Она достала из шкафчика белую шерстяную кофту, отделанную красными бантами, и застегнула ее на дочери.
— Это обязательно? — Линда недовольно надулась, глядя на тарелку с овсянкой.
Миссис Фэйрфилд прошлась по комнате, опустила жалюзи, убрала последствия утреннего туалета Бернелла и бережно расправила влажные перья на круглой шляпке. Каждое ее движение наполняли очарование и грация. Она не просто «наводила порядок»: казалось, сами вещи обретали лучшие качества, повинуясь ее красивым рукам, и находили не просто свое, а идеальное место.
Она носила серое фуляровое платье с узором из больших фиолетовых анютиных глазок, белый льняной передник и высокий чепец из белого тюля, похожий на форму для желе. Под горлом у нее висела большая серебряная брошь в виде полумесяца с пятью сидящими на нем совами, а на шее — черная бисерная цепочка от часов. Если в молодости она была красавицей (а она ею была — ходили даже слухи, что миниатюрный портрет этой «красы Австралии» был послан королеве Виктории), то старость задела ее с изысканной осторожностью. Ее длинные вьющиеся волосы все еще оставались черными у талии, а между плечами поседели и обрамляли голову серебристой изморозью. Поздние розы — последние, хрупкие, розовые, так долго не опадающие и такие редкостные, — все еще цвели у нее на щеках, а за стеклами больших очков в золотой оправе сияли и улыбались голубые глаза. И у нее по-прежнему были ямочки: на тыльной стороне кистей, на локтях и еще одна — слева на подбородке. Кожа у нее была цвета старой слоновой кости. Летом и зимой купалась она в холодной воде, признавала только льняное белье и носила замшевые перчатки. На всех ее вещах оставался аромат духов «Кашемировый букет»[2].
— Как дела внизу? — спросила Линда, забавляясь завтраком.
— Прекрасно. Пэт — настоящее сокровище: расстелил повсюду линолеум и ковры, а Минни, кажется, всерьез заинтересовалась кухней и кладовыми.
— Кладовые! Какой простор — после нашего прежнего чулана размером с птичью клетку!
— Да, должна сказать, дом удивительно удобен и просторен во всех отношениях. Когда встанешь, хорошенько его осмотри.
Линда улыбнулась, покачав головой.
— Не хочу. Мне все равно. Пусть дом хоть ломится от шкафов и кладовых — кому нужно, тот и осмотрит. А мне — не нужно.
— Но почему? — спросила миссис Фэйрфилд, с тревогой поглядев на нее.
— Не интересно, вот и все.
— Но отчего же, дорогая? Начни интересоваться домом, хотя бы попробуй. Ради Стэнли. Ему будет горько и досадно, если…
Линда рассмеялась, прерывая ее:
— Можешь не сомневаться, Стэнли будет мной доволен. Кроме того, мне гораздо проще восторгаться тем, чего я никогда не видела.
— Восторгаться, Линда, совсем не обязательно, — грустно сказала пожилая женщина.
— Разве? — Линда поморщилась. — Вот если бы я сейчас вскочила с постели, наспех накинула что-нибудь, помчалась вниз со стремянкой наперевес, развесила картины, пообедала досыта, вывела бы детей на прогулку в сад, а потом уселась там качаться в кресле, и когда вечером Стэнли покажется на пороге, радостно махала ему рукой, — вот тогда все были бы счастливы, ведь таким должен быть нормальный, правильный день у молодой жены и матери…
Миссис Фэйрфилд сдержала улыбку.
— Ну что за вздор! Зачем ты преувеличиваешь? Совсем как ребенок.
А Линда вдруг выпрямилась в постели и сбросила с себя шерстяную кофту.
— Я сейчас сварюсь, изжарюсь, — заявила она. — Не понимаю, что я делаю в этой огромной душной кровати. Сейчас встану.
— Вот и хорошо, дорогая, — сказала миссис Фэйрфилд.
Линда никогда не одевалась слишком долго. Руки у нее порхали. У нее были красивые белые крошечные кисти с тонкими пальцами. Беда лишь в том, что с них постоянно сваливались кольца. К счастью, колец было только два: обручальное и еще одно — на редкость уродливая вещица: квадратная пластинка со вставленными в нее четырьмя опалами, которую Стэнли, по словам Линды, «стибрил у какого-то бродяги» в день их помолвки. Но терялось почему-то именно обручальное. Оно вечно куда-то падало и закатывалось во все возможные углы. Однажды она даже обнаружила его в тулье собственной шляпы. Каждый раз дома поднимался крик:
— Линда опять потеряла обручальное кольцо!
Стэнли Бернеллу было жутко неприятно это слышать. Боже упаси, суеверным он не был — в подобный вздор пускай верят те, кому больше не о чем думать, — но все равно это чертовски раздражало. Тем более что Линда так легкомысленно к этому относилась и подначивала его: «А что, оно правда такое дорогое?» Она хихикала и восклицала, показывая руку без кольца: «Вот видишь, Стэнли, наша свадьба тебе приснилась». Глупо было обращать на подобные вещи внимание, но они его задевали, причем глубоко.
«Забавно, что этой ночью мне как раз снился папа, — подумала Линда, расчесывая свои короткие волосы, которые торчали по всей голове маленькими бронзовыми колечками. — Что же мне снилось? — Нет, она забыла. — Что-то про птицу…» А папа был такой простой, с этой своей ленивой неторопливой походкой. Она положила щетку, подошла к каминной полке, облокотилась на нее, подперев руками подбородок, и посмотрела на его портрет. На фотографии отец смотрелся строго и внушительно: высокий лоб, пронзительный взгляд, лицо чисто выбрито, не считая лохматых бакенбард а-ля лорд Дандрири, свисавших до самой груди. Его запечатлели по моде того времени: он стоял, положив руку на спинку гобеленового кресла, а в другой держал пергаментный свиток.
— Папа! — сказала Линда и улыбнулась. — Вот
