В присутствии свекрови она чувствовала себя слегка неловко; она стеснялась высказывать при ней свои мысли и чувства. Она знала, что, выражая с полной откровенностью чувства, казавшиеся ей совершенно естественными, и высказывая мнения, казавшиеся ей вполне разумными, она огорчала свою свекровь, точно в этих чувствах и мнениях было что-то неестественное и неприличное. По тому выражению, какое промелькнуло на подвижном лице миссис Куорлз, она поняла, что то же самое получилось и сейчас. А что она, собственно, сказала? Элинор вовсе не хотела обидеть свою свекровь; ей оставалось только недоумевать. Она решила, что в будущем она вообще станет воздерживаться от собственных суждений – она будет просто соглашаться со всем.
Однако следующая тема разговора интересовала Элинор настолько живо, что воздержаться от собственных суждений было немыслимо. К тому же она по опыту знала, что, говоря на эту тему, она не подвергается опасности оскорбить, хотя бы неумышленно, свою собеседницу. Во всем, что касалось Филипа, миссис Куорлз вполне одобряла чувства и взгляды Элинор.
– А как большой Фил? – спросила она.
– Вы сами видите, как он поправился… – Элинор говорила о его здоровье, хотя она отлично знала, что вопрос относится не к его физическому состоянию. Она боялась разговора на эту тему, но в то же время была рада случаю побеседовать о том, что непрерывно занимало ее мысли и огорчало ее.
– Да, да, это я вижу, – сказала миссис Куорлз. – Я спрашивала не о том. Как он чувствует себя внутренне? Каков он с вами?
Наступило молчание. Элинор нахмурила брови и потупилась.
– Далекий, – наконец сказала она.
– Он всегда был таким, – вздохнула миссис Куорлз. – Всегда далеким. – Она считала, что и ему тоже не хватает чего-то, не хватает желания и способности отдавать себя, идти навстречу людям, даже тем, кто любит его, даже тем, кого он сам любит. Джоффри был совсем другой. Мысль о покойном сыне наполнила миссис Куорлз острой болью. Если бы кто-нибудь сказал ей, что она любила его больше, чем Филипа, она возмутилась бы: она любила обоих одинаково, по крайней мере вначале. Но Джоффри позволял любить себя более полной, более нежной любовью. Если бы Филип позволил больше любить себя! Но между ним и ею всегда была преграда, воздвигнутая самим Филипом. Джоффри шел ей навстречу, давая ей: он не только брал. Но Филип всегда был замкнутым и скупым на чувства. Он закрывал перед ней двери своего «я», точно боясь, что она проникнет в его тайны. Она никогда не знала его настоящих чувств и мыслей. – Даже когда он был совсем ребенком, – проговорила она вслух.
– А теперь у него работа, – сказала Элинор после долгой паузы. – И с ним стало еще труднее. Его работа – точно замок на вершине горы. Он запирается там, и он неприступен.
Миссис Куорлз печально улыбнулась. «Неприступен». Да, именно так. Даже ребенком он уже был неприступен.
– Может быть, он когда-нибудь сдастся сам?
– Мне? – сказала Элинор. – Или кому-нибудь другому? В последнем случае мне от этого будет мало радости, не так ли? Хотя, когда я настроена альтруистично, – добавила она, – я готова желать, чтобы он сдался кому угодно, лишь бы ему от этого стало лучше.
Слова Элинор вызвали в сознании миссис Куорлз мысль о ее муже. Хотя он был не прав, хотя он делал ей больно, она думала о нем без возмущения, а со снисходительной жалостью. Ей всегда казалось, что он не виноват. Ему просто не повезло.
Элинор вздохнула.
– Нет, я не надеюсь, что он сдастся мне, – сказала она. – Он слишком привык ко мне. Я никогда не смогу стать для него откровением.
Миссис Куорлз покачала головой. Откровения, которые доставлял ей за последние годы Сидни, были несколько неожиданного и унизительного свойства: маленькая судомойка, дочь лесника. Как он может? – спрашивала она себя в тысячный раз. Как может он? Непостижимо.
– Если бы, – почти шепотом сказала она, – если бы вы могли положиться на Бога! – Бог всегда был ее утешением, Бог и выполнение воли Божьей. Она не понимала, как можно жить без Бога. – Если бы вы могли обрести Бога!
Элинор саркастически улыбнулась. Замечания подобного рода всегда раздражали ее, казались ей такими бессмысленными и не относящимися к делу.
– Пожалуй, проще было бы… – начала она, но сразу же остановила себя. Она хотела сказать, что было бы, пожалуй, проще отыскать мужчину. Но, вспомнив свое решение, она умолкла.
– Что вы сказали?
Элинор покачала головой:
– Ничего.
К счастью для мистера Куорлза, у Британского музея нет отделения в Эссексе. Только в Лондоне он мог производить изыскания и собирать материалы для своей книги. Дом на Портмен-сквер пришлось сдать внаем (мистер Куорлз винил в этом подоходный налог, но в действительности ответственны за это были его собственные спекуляции); поэтому, когда научные занятия приводили его в город, ему приходилось останавливаться в скромной маленькой квартирке в Блумсбери («о-очень удобно, так близко к музе-ею»).
За последние несколько недель необходимость в научных изысканиях стала особенно неотложной. Его поездки в Лондон сделались частыми и длительными. После второй из этих поездок миссис Куорлз с грустью подумала: неужели Сидни опять кого-нибудь себе завел? А когда, вернувшись из третьей поездки и несколькими днями позже, накануне четвертой, он принялся разглагольствовать о сложности демократических учреждений у древних индусов, Рэчел окончательно убедилась, что за всем этим скрыта женщина. Она хорошо знала Сидни. Если бы он действительно читал литературу о древних индусах, он не стал бы разглагольствовать о них за обеденным столом – или, во всяком случае, столь словообильно и назойливо. Сидни говорил по той же причине, по какой испуганная каракатица выпускает сепию: чтобы скрыть свои движения. За дымовой завесой древних индусов он надеялся незаметно ускользнуть в город. Бедный Сидни! Он считал себя таким дипломатом! Но дымовая завеса была прозрачной, его хитрость была детской.
– Почему ты не обратишься в Лондонскую библиотеку, чтобы тебе присылали книги сюда? – многозначительно спросила миссис Куорлз.
Сидни покачал головой.
– Эти книги, – сказал он с важным видом, – есть только в музее.
Рэчел вздохнула: лишь бы только эта женщина оказалась достаточно опытной – настолько, чтобы самой не попасть в беду, однако не настолько, чтобы наделать неприятностей мистеру Куорлзу.
– Пожалуй, завтра я поеду в город вместе с вами, –
