звонили из ФСБ, но уже из другого генерального аппарата. Мой телефон просто разрывался от звонков, а настроение с каждым разом становилось все хуже и хуже. Как-то раздражают все эти незнакомые люди, которым что-то надо. Знакомые-то раздражают, а незнакомые тем более. И каждый из этих упырей хочет нажиться на честном имени, но хер там плавал, я непотопляем, как «Титаник». Я не любил быть пешкой в чьей-то шахматной партии, да даже офицером, ладьей или ферзем. Когда ты знаешь, что внутри игры, это удручает. Пешки должны быть тупы и не догадываться, кто ими движет. Умным в этой игре делать нечего, кроме руководства, но я не любил эти уголовные многоходовки. Мрачная веселость вкупе с универсальным пафосом помогали мне не ебнуться от происходящего. Когда жизнь ебет со всего размаха, душа крепнет, но и черствеет, потому вам меня больше не достать. Я выше всего этого. Я секу все на лету. Меня не сломать, чертовы спамеры. Я выиграю эту игру. К едрени фени, я выключил телефон и лег спать.
Гречка
Холостяцкая жизнь подкидывает некоторые сложности. Убираться надо, чтоб не существовать в грязи. Мой перфекционизм заставляет знатно протряхивать мозг, который не может творить, когда вокруг хаос. Особенно пыль раздражает, что прибивается к углам. Можно, конечно, нанять домработницу, но откуда барыши у писаки без галочки? Сколько боли принес самоклинининг, но однажды дом мой обрел робот-пылесос, который недурно разгружал ненавистный процесс. Готовить еще. Благо прогресс пошел так далеко, что люди наконец-то стали резать продукты. Негоже ж заядлому холостяку ручками работать, можно еще и порезаться, а потом от кровопотери помереть. Где я и где медицина? Такой себе финал бесславного пути. В общем, открыл мультиварку, накидал уже порезанной свининки, сверху приправки универсальной, овощей, замороженных из пакета, и гречки, затем кнопочку нажал с соответствующим режимом, и все, через полчаса готово, хоть неделю ешь. Красота! Иногда правда происходят ситуации.
Как-то загрузил я свою умную машину по вышеуказанному рецепту, сварил, выключил, а вот в холодильник убрать забыл, так и стояла гречка три дня, покуда ее хозяин фестивалил свою душу у барышни прекрасной. Да-да, хочется же поесть человеческой еды. Иногда домашние котлеты с макаронами говорят о любви больше, чем слова. По возвращении на родной аэродром из странствий по полям сладострастия захотелось есть. Поиск кастрюли в холодильнике потерпел фиаско.
– Нет-нет-нет! Три дня, жара за тридцать! – подумал я и открыл мультиварку, сразу же закрыл, ибо на свободу высвободилось химическое оружие. – Зарин. Зоман. Ви-экс. – Вспомнились мне занятия по РХБЗ в армии, – Что там еще? Иприт. Дифосген. Хлорпикрин. Арсин. – Вонь стояла такая, будто все они смешались разом. – М-да-а-а! Ситуация!
Открыл дверь в туалет, открыл окно, размялся, ибо предстоит атлетическое упражнение, рассчитал подробный маршрут и порядок действий. Расстроился отсутствием противогаза. А ведь валялся на балконе долгие годы пока не сгнил. Как там говорится: «Что имеем – не храним, потерявши плачем!» Я плакал из-за рези в глазах. Положил на унитазный бачок ложку. Сходил покурить, размышляя, что же теперь закинуть в желудок, который от голодомора горевал и истошно бурчал. Приготовился. Три. Два. Один. Поехали! Открываю крышку, хватаю кастрюлю, бегу в туалет, спотыкаюсь о ножку дивана, падаю, гремя костями. Хорошо, что гречка обрела цельную породу и не разлетелась по ламинату. Вонища ужасная. Сожалею об отсуствии противогаза еще больше. Выкидываю все в унитаз при помощи запасенной ложки. Смываю. Не смылось. Пока набирается вода в бачке, выбегаю на балкон, чтобы хапануть свежего воздуха. Желудок бурлит. Рвотный рефлекс напомнил о своем существовании. Снова бегу в туалет. Смываю. Следом блюю, затем снова смываю. Побег на балкон. Рвотный рефлекс не унимается. Возвращаюсь. Смываю. Гречка со всеми своими союзниками побеждена, но запах не покинул поле битвы. Он не выветривался от слова «совсем». Расхелябнил все окна. Воняло все, а, главное, вонял я. Едкая смесь будто застряла в моем носу. Помылся. Не помогло. Помылся еще раз. Тоже не помогало. Пришлось обратиться к всевидящему оку с мольбой об адресе городских бань.
Еще пару мгновений и я еду в маршрутке, набитой людьми. Запах гречки смешивается с потом. Пассажиры внюхиваются в попытке найти источник вони. Молю, чтоб они не поняли, от кого прет. В армии вонючек били, закидывали под воду, а затем снова били. Моя остановка. Выпрыгиваю. Здоровенное здание, построенное в стиле советского ампира с колоннами и надписью: «Городские бани», рядом ларек с шаурмой. Желудок издал мощный рев. Беру стандартную в сыром лаваше. Два раза кусаю, отдает гречкой, выкидываю. Организм что-то принял и перестал бунтовать. То, что надо. Врываюсь в баню. Сонная дама в кассе продает мне билет в мужское отделение. Хотелось бы в женское, но увы… Хотя какие дамы, когда от тебя пахнет трупными разложениями. Лавки. Стулья. Кабинки. Скидываю все одетое в пакет, позже надо сжечь. Залетаю в моечное отделение. Хватаю тазик, обливаюсь, тру себя советским хозяйственным, снова обливаюсь, трусь мылом. Парилка. Тазик. Мыло. Тазик. Мыло. Парилка. Запах гречки убит. Желудок окончательно успокоен двумя стаканами пива. Выхожу из моечной, нюхаю себя. Кайф! Теперь от меня месяц будет пахнуть хозяйственным, но это лучше. Чистый шмот обернул душистое тело, старый отправился в ближайшую мусорку. Счастью нет конца. Не было. Пока не пересек порог дома. Холостяцкая жизнь подкидывает некоторые сложности. Кастрюля, которую следовало бы замочить, одиноко стояла в раковине.
Надо, наверно, жениться. Я так больше не могу.
Повесили шторы
Майор Соколов повидал всякого за годы службы в милиции, но в этот раз жизнь его удивила в очередной раз, ибо пред ним сидел восьмидесятивосьмилетний солнечный дедушка с приятной сединой и уставшими глазами, убивший свою жену.
– Ну как же вы так, Геннадий Андреевич?
– Как-то так.
– Сколько лет в браке были с потерпевшей?
– Шестьдесят один.
– Пятьдесят лет – это золотая свадьба, а шестьдесят – какая?
– Бриллиантовая.
– Так за что убили-то?
– Из-за света, сынок.
– Давайте без вот этого всего «сынок» и прочего. Я при исполнении как бы.
– Как скажете.
– Какого света?
– То темно ей было, то светло. Открой шторы, Гена! Закрой шторы, Гена! Ты не так открываешь! Ты не так закрываешь! Гена, швабру возьми! Да, не так! Ты мне все петли на шторке порвешь! А я, между прочим, восемьдесят восемь лет уж как Гена. И почти всю жизнь она мне мозг пилит.
– И что ж теперь сразу убивать?
– Да не хотел я убивать! Так припугнуть. Не выдержал, долго терпел, а
