должна была незаметно доставать из сумочки презерватив, незаметно, чтобы не испугать бедного мужчину и не обидеть. Незаметно пытаться напялить ему этот презервативчик. Как это вообще возможно?! Поэтому даже придумали женский презерватив – всё, только чтобы мужчину не обидеть и не напугать. Мешочек такой внутри у женщины, не пускающий сперму.
Но эти двое, они ни о презервативах, ни о пилюлях, ни о бизнесах не думали. Будь что будет, они думали. И только слушали, как у них бьются сердца – бам! бам! бам! – громко и быстро. И певица позволила себе всё то, что с писателем не позволяла. Потому что у каждой пары какой-то трафарет, привычка вырабатывается, по которым они и действуют. И певица когда была в плохом настроении, думала, что всё это ненастоящее с писателем, а какие-то манипуляции. Когда ей было хорошо с писателем, она даже вспоминала высмеянную русскими песню «Широка страна моя родная», там как раз пелось о том, что «никто на свете не умеет лучше нас смеяться и любить!» Она так и думала – русские такие дураки, что полностью отдаются своей любви и смеху, как люди, которым нечего терять или беречь, как абсолютные лузеры.
И оказывалось, что и француз может быть таким, – потому что у него ничего, кроме мотоцикла, находящегося в ремонте, не было.
Марсель предложил пойти в парк, в Бют-Шомон. А певица даже не знала, где это. И ей было от этого радостно. Что вот её поведут куда-то, куда, она не знает. Потому что с писателем они ходили всё время по одному и тому же маршруту. А тут она не знала дороги совершенно и радостно держала француза под руку. Он был её выше, и его удобно было держать под руку. Как мужчину. А с писателем они ходили, как два комрада.
Они дошли до Арт и Метье и взяли чуть левее, на Турбиго, и певице стало спокойнее, уже они не шли дорогой, ведущей к писателю. Марсель жил где-то в пригороде, в квартире своей подруги. Певице представлялся какой-то дом с кучей людей, потому что Марсель называл много имён, чьих-то мужей и сестёр. Машка не представляла, как это можно жить в пригороде Парижа. И она не понимала людей, называющих Париж джунглями. Ха, они не жили в Нью-Йорке! Никогда не были в Лос-Анджелесе! Потому что Париж был такой домашний, человечный. И в то же время – настоящий город. Который зачем-то хотели американизировать, ставя где надо и не надо «Макдоналдсы». Правда, вели себя в них как во французских кафе. Сидели там часами, пили кофе! Где это видано, чтобы кто-то сидел в «Макдоналдсе» в Штатах?! Одни чёрные там сидели с магами на плечах, на велфере и роликовых коньках!
Певица совсем не знала район за Республикой и, как большинство людей, чувствовала себя неуютно в чужом округе. Так же, как, проживя в пятнадцатом полгода, совершенно не привыкла к нему. Это был ужасный, по её мнению, округ. И там селили многих советских журналистов. У АПН там было много квартир, которые передавали от одного журналиста другому. Видимо, в представлении советских людей это были хорошие дома, как надо, какими должны быть. С «Интеркомом», с пластиком под мрамор, с несколькими лифтами, со стеклом… И всё было слышно там. Кто когда в туалет сходил и воду спустил, семейные скандалы приглушёнными голосами тоже было слышно, и кошки лазали по балконам в чужие квартиры.
Марсель что-то рассказывал про парк – он был очень популярен среди самоубийц одно время. И что-то Арагон написал про это. При упоминании Арагона Машка сразу свою маму вспоминала. Потому что мама читала «Глаза Эльзы» Арагона и вообще любила его стихи. Перед самым Машкиным отъездом они очень с мамой были дружны, часто вдвоём сидели, как подружки, и мама что-нибудь читала или пела тихо. Да, это было одиннадцать лет назад, и маме было сорок девять лет…
В парке было немного как в мультфильме. Из-за очень высоких деревьев. Люди были как персонажи B.D., маленькие, у самых подножий деревьев. И знаменитый мостик, с которого бросались самоубийцы в озеро или на другую сторону, на дорогу, – тоже был игрушечный. Они поднялись на самый верх грота. А в каньоне, оказывается, были похоронены расстрелянные и погибшие во время Парижской Коммуны. И несмотря на милых уточек в воде и деток, бегающих по дорожкам, этот парк был мрачным.
Они сидели на скамейке, и француз обнимал русскую девушку за плечи, согревая. И русская девушка Маша целовалась, сидя на скамейке с Марселем. И она вспомнила слова Толстого – «А вы попробуйте…», когда они глядели на целующихся французов. И вот она сидела на скамейке и целовалась. Ей было стыдно сначала, но потом она вспомнила и слова писателя: «Я больше не тот дурак!» И вот она сидела с французом, который хотел быть дураком. И ей было хорошо.
* * *
В руке у певицы свинговал весёлый мешочек из «Фиоруччи». Она очень любила этот чокнутый магазинчик в Ле Але. У неё были смешные боты из «Фиоруччи», подтяжки и пара платочков. Теперь у неё был белоснежно электрический парик из «Фиоруччи». Стрижка карэ ей очень шла, и она бежала к Фаби показать подружке парик. Прихватив по дороге две бутыли кот дю Рон.
Квартирка Фаби на рю Мандар, пожалуй, меньше Машкиной, но певице, конечно, казалось, что она больше, лучше, удобнее! Это было в какой-то степени так, потому что Фаби жила в ней уже шесть лет и всё в квартире носило её touche, в то время как в Машкиной – всё было «тронуто» бразильским пэдэ.
У Фаби сидел Тьерри и Бруно, тип из… Полидора! Да, но он там занимал какую-то нерешающую должность, так что почти бесполезное знакомство. Он был бывшим любовником Фаби. Она была бережливой в чём-то девушкой. Так же, как она берегла на маленьких антресолях кучи одежд из прошлого, так вот и любовника берегла и оставляла в друзьях. А Тьерри, видимо, не возражал. Раз сидел тут же.
Фаби хоть и поморщила нос на вино за 17 франков бутыль, но штопор и бокалы тут же достала. А певица надела парик. И они стали говорить: «Вау!» (Тьерри мог сказать так, потому что был в Нью-Йорке), и «Вашман бьен!», и «Женьаль!», и «Сюпер!» – все эти словечки, которые говорят молодые люди в Париже. Говорили в середине восьмидесятых. Но потом этот загорелый – «ку де солей № 3» – тип, поклонник Фицджеральда, ну и, соответственно, Айви Лиг
