«Тише можно?»
Просыпаясь, застонали старухи. Иволгин соскочил на пол, натянул сапоги и без стука ворвался к веселым соседкам.
— Тифозные! Тише можно?
Девушки были в военной форме. Сидели попарно, в гимнастерках без ремней и примеряли шляпки, которые везли с собой из столицы. Одна из них, белокурая, с сержантскими нашивками на погонах, тотчас подхватилась, налетела на Иволгина, гневно сверкая глазами.
— Вы что, контуженый? Чего орете? — вытеснила за порог, напирая грудью. — Сказала бы вам покрепче, товарищ младший лейтенант, да больно вы того… Откуда вы такой нервный?
— Из соседнего купе, товарищ сержант! — в тон ей ответил Иволгин, но зло у него уже прошло.
Прошел гнев и у сержанта. Она вдруг всплеснула руками и, просовывая в дверь голову, весело крикнула:
— Девочки! Младшего лейтенанта нашла со шрамчиком на лбу. Симпати-ичненький. Привести?
— Дать ему нечего, — донеслось до Иволгина. — Боевой паек съели, а тылового еще не получали.
— Ну, я сама с ним поболтаю. Можно?
— Можно. Да недолго.
Оборачиваясь, она браво выпрямилась.
— Разрешите познакомиться, товарищ младший лейтенант?.. В увольнении я — Римма…
Девушки тоже возвращались с фронта к родным, эвакуированным на Восток. А точнее — из-за линии фронта. Они служили в отряде особого назначения. Несколько раз их забрасывали в тыл немцев. С партизанским отрядом девушки дошли до польской границы и были уволены в долгосрочный отпуск. Все это Иволгин узнал тут же от Риммы. На гимнастерке у нее поблескивали орден Красной Звезды, три медали. Награды Иволгин видел и у остальных девчат.
Кончив рассказывать о себе, Римма стала восторгаться удобствами мягкого вагона и объяснять, как она достала билеты в этот вагон.
— Просто достала. У самого военного коменданта. Девочки мне: «Не надо, Римка, не надо. Неудобно». А я им: «А на животе вам ползать по минным полям было удобно?» И пошла к коменданту вокзала. Дал. Посмотрел на меня, в документы мои, покачал головой и дал, приговаривая: «Я бы вас, милые девчата, сам на руках по домам разнес. Только некогда сейчас. Могут такие, как вы, еще постучаться».
— Я бы могла и пешком, — тряхнула головой Римма. — Мне тут недалеко. Куйбышев. Двоим — подальше — до Аральска. А одной, самой красивой из нас, до конца. До Солнцегорска.
У Иволгина билет был тоже до конца следования поезда. Он сказал об этом и замолчал. Пора было прощаться. Проводница, проходя мимо, ворчливо бросила им:
— Люди военные, а порядков не соблюдаете. Кругом спят. А вам все ха-ха. Шли б в купе договариваться или в тамбур.
— А вы что же, Толя, — когда Иволгин начал пятиться к своему купе, спросила Римма. — Вы что же, на фронте не были?
У Иволгина на груди висел лишь значок парашютиста. Он потер его зачем-то рукавом гимнастерки.
— Проездом.
В это время выглянула одна из подруг Риммы — тоненькая, смуглолицая, с большими черными глазами.
— Римка, тебе же скоро сходить.
— Иду, Ната.
— Цыганка? — спросил Иволгин. — На цыганку похожа ваша Ната.
Римма пожала плечами.
— Фамилия у нее русская. Брагина. — И с улыбкой спросила: — Нравится? Могу познакомить.
— Очень уж она строгая, ваша красавица.
— А вы ищете попроще? Попроще в другом купе.
Они замолчали, глядя в окно. В полях иногда появлялись огни деревень — редкие, низкие, как бы прижатые к земле надвигающимися холодами. В придорожном сухом бурьяне белел снежок, упавший в этих, уже далеких от Москвы краях. Все, что осталось от ранней пороши, ветер укрыл в придорожной целине.
Зябко поеживаясь, Римма сказала:
— У Наты в Солнцегорске дочь. До прошлого лета жила в Москве у ее знакомой старухи. Потом старуха укатила в Солнцегорск к сыну. Помогите вы там моей подружке, если попросит помощи. Но вряд ли попросит. С характером… Ох, как она свой характер фашистам показывала. Из-под самого носа у них лошадей угоняла… Есть в Нате, видно, цыганская кровь… Только я вам ничего не говорила, хорошо? Обидится. А нам грешно ссориться. Мы с Натой два года, как иголочка с ниточкой.
Поднявшись утром, Иволгин вышел покурить возле того же окна. Курил он час, не меньше. Наконец появилась Ната. Была она без гимнастерки, в мужской нижней сорочке с тесемками вместо пуговиц, по-солдатски перетянутая в талии вафельным полотенцем.
Шлепая просторными в икрах сапогами, она прошла мимо Иволгина, держа голову прямо, и не заметила его приветственного кивка, а возможно, просто не пожелала ответить. Больше он до конца пути и не пытался заговорить с Брагиной, хотя ему этого хотелось.
Когда они вышли из вагона в Солнцегорске, Иволгин подошел к Брагиной, взял у нее вещевой мешок, шинель и потом уже заговорил:
— Я помогу вам. Куда прикажете?
Не ответив, Брагина пошла следом.
В Солнцегорске еще по-летнему было тепло. На бульварах деревья шумели зеленой листвой, и только от арыков, полных чистыми струями с гор, веяло осенним холодом.
— Все-таки вам куда? — еще раз поинтересовался Иволгин, останавливаясь на перекрестке двух центральных улиц.
— Мы цыгане, — неожиданно улыбнулась Ната. — Куда повезут. Вы летчик?
— Да.
— Здешний?
— Да.
— Полковника Анохина знаете?
Иволгин протяжно свистнул.
— Понятно, — сказала она. — Анохин ваш старший начальник. Тогда мне туда, куда и вам… Вы же, наверное, сейчас в штаб, представляться начальству?
— Да.
— Да, да, да… — вспыхнула Ната. — Вы в самом деле контуженный? Как вас зовут, товарищ младший лейтенант?
— Начальство зовет — товарищ Иволгин. Друзья — Иволга. Иногда — Анатолием.
— Толя, — быстро посмотрела на него Ната. — Проводите меня к полковнику Анохину. Или к нему на квартиру. Пожалуйста. У полковника Анохина живет моя дочь.
Только теперь Иволгин сообразил, что девочка, которая живет у начальника с его престарелой матерью, Валюха-цокотуха — дочь Наты. «А отец? Кто ее отец?»
Брагина, видно, догадалась, о чем задумался Иволгин. Oнa замедлила шаги и сама стала рассказывать просто, словно давнему товарищу:
— Мой муж, Валя Брагин, тоже летал. Но погиб на земле. В Таврии, когда утюжил самолетом немцев, высадившихся прямо у них на аэродроме. Это случилось в конце первой недели войны. Я Валю мертвым не видела. Видела только свежий холмик на его могиле и лопасть от пропеллера, на ней надпись: «Летчик-истребитель Валентин Брагин. Из Ростова».
Помолчав, Ната ровно продолжала, лишь ноздри ее тонкого носа раздувались от сдерживаемого волнения.
— Мы с Брагиным росли и воспитывались в ростовском детдоме. В сорок первом он закончил летную школу и приехал в Ростов показаться мне. А потом из Таврии, где служил, прислал мне вызов. Уже шла война. Я ждала ребенка, но все-таки поехала. Меня встретил Анохин. Он был в то время капитаном. Я просила Анохина:
