не сумела эвакуироваться летом сорок первого. Уходили из поселка пешком к железнодорожной станции Сущево. У деревни Буруны гитлеровцы-мотоциклисты обогнали беженцев. Пришлось вернуться.
Мысли о жене и дочерях (старшей, Алле, минуло семнадцать, младшей, Анфисе, шел пятнадцатый год) терзали душу Шубина. Слабым оказался человек… И когда осенью его вызвали в фельдкомендатуру и приказали стать старшиной поселка, он согласился.
Тяжелее всех в семье отцовское «старшинство» переживала Алла. Немногочисленные подруги сочувствовали ей. Каково же было удивление всех, когда стало известно о назначении Шубиной переводчицей военной комендатуры. Поведение ее объясняли по-разному. «Гнилая яблоня — гнилое яблоко», — утверждали одни. Другие судили нестрого: испугалась отправки в Германию. Вскоре, однако, стали находиться и такие люди, кто втайне благодарил переводчицу. То подскажет задержанному по подозрению или доносу, как выкрутиться из беды. То, зная, кто из помощников коменданта не понимает по-русски, переведет ответ допрашиваемого так, что у того появляется бесспорное алиби.
Шубина не была знакома с опочанкой Раей Гавриловой, но, как и она, поступила на службу к оккупантам с твердым намерением обратить ее против гитлеровцев. Девушка догадывалась о второй жизни Леши Иванова, навещавшего изредка Шубиных, но понимала: вряд ли поверят его друзья сейчас дочери старшины. Понимая, страшно мучилась. Забвение находила в ночных разговорах с младшей сестрой о школьных годах. Тогда все было просветленно, а на сердце вольно и легко.
Приход «нищего» поставил все на свои места. С огромным риском двое суток Алла добывала секретные данные (удалось даже снять копию со схемы размещения постов на Сороти и Великой), а на третьи сутки ровно в полдень она была на пятой версте по дороге к Новоржеву. Здесь ее уже ждали посланцы Германа.
…Растаяли снега. Зазеленели дубравы Тригорского и Михайловского. Легче стало отлучаться из поселка подальше, бывать в лесу. Деятельность подпольщиков группы Виктора Дорофеева с приходом весны оживилась.
Как-то за неизменной игрой в карты Дорофеев спросил Малиновского:
— Ты помнишь наш разговор про никчемную стрельбу из поврежденных танков?
— Кто старое помянет… — начал Малиновский.
— Да нет, Толя, — перебил его Виктор, — я не к тому. Пришло время за оружие браться. Только умненько поступать нужно. Давайте…
Озеро Тоболенец. Спокойная гладь воды и уходящие вдаль мыски камыша. Еще по-весеннему студена вода, а Алексей Иванов и Анатолий Малиновский уже полощутся у прибрежного ивняка. Купаться не запрещено.
На берегу Тоболенца баня. Выбегают из парилки гитлеровцы. Пробуют воду. Холодна! Гогочут, глядя на плавающих подростков, но лезть в озеро не решаются. А те знай себе ныряют. Ну а разговор их до солдатни не долетает.
— Ну как, Леша? — спрашивает Малиновский стуча зубами.
— Нащупал, Толя. Точно, ящик.
— Значит, вечером вытащим — и в тайник.
— Порядок. Рад будет Виктор.
При эвакуации из Пушкинских Гор кто-то из нерадивых милиционеров ящик с винтовками и боеприпасами спустил в Тоболенец. Узнали подпольщики — достали. Удалось и пулемет снять с застрявшего в пруду танка.
И вот снова ночная стрельба. Теперь не бесцельная — по казарме гитлеровцев. Малиновский, братья Хмелевы и Алексей Иванов обстреляли из засады автомобиль с фашистами. Подняты солдаты по тревоге. Разъярен комендант — опять нагоняй из штаба будет. А ребят и след простыл…
К Дорофееву изредка заходила врач Полина Ивановна Иванова, работавшая в открытой оккупационными властями платной больнице. С большим трудом доставала она лекарства, пытаясь спасти жизнь Виктора.
Однажды, когда Иванова, осмотрев его, собиралась уходить, Виктор подал ей пачку бумаг:
— Возьмите, Полина Ивановна.
— Что это, Витя?
— То, за что вам будет благодарна Советская власть. В больницу часто гоняют для колки дров военнопленных. Дайте им эти листовки, пусть почитают. А то небось кое-кто думает, что и войне конец. Дайте всем, кому довериться можно.
Дорофеев закашлялся. Иванова с несвойственным для нее жаром схватила руки Виктора:
— Вот ты какой! Спасибо, дорогой, за доверие, спасибо!
Так было положено начало новой подпольной группе — «больничной», как ее назвали Дорофеев и Кошелев. Полина Ивановна и ее помощники спасли нескольких красноармейцев, укрывшихся вблизи поселка, позже регулярно снабжали партизан медикаментами.
А вожак подполья угасал.
Не осилили
Тебя сильные,
Так дорезала
Осень черная…
Уходил из жизни Виктор мужественно. До последней минуты был мыслями с товарищами по борьбе.
— Жечь, взрывать теперь надо, Степан Петрович, — говорил он, задыхаясь, Кошелеву. — И главное — свяжитесь с партизанами. Лешку пошли на связь. Он отчаянный, наш добрый Воробей…
Умер Дорофеев от туберкулеза. Нет, не умер — комсомолец Дорофеев погиб на боевом посту. Это о таких, как он, писал Эдуард Межелайтис:
Мне не страшно. Мной завещанное пламя
Погасить уже никто теперь не властен.
Смерть и горе объявляю я врагами
И друзьями объявляю жизнь и счастье.
Сергей, Дубняк и другие
Кровлей их было звездное небо,
да грозовые тучи, да хмурая шапка сосны.
Константин Федин
Молва не по лесу ходит, а по людям. Как волна морская, докатилась она и до поселка Нища. Оттуда переместилась в Полейковичи, в Улитино и дальше в сторону Россон — к земле белорусской. Рассказывали люди, будто появились в идрицких лесах боевые ребята. Подстрелили фашистского офицера, засады на гитлеровских фуражиров-грабителей устраивают. Командир у смельчаков не то артиллерист, не то кавалерист.
На молву суда нет, гласит русская пословица. Может, что и привирали люди, но бывшая девятиклассница Нищанской средней школы Ира Комарова твердо решила найти этих ребят, стать с ними рядом. Четыре месяца минуло с того июльского дня, когда фашисты ворвались в отчий дом Иры. Она хорошо запомнила те страшные (казалось — не наяву) минуты. Как истуканы шеренгой стояли у клуба девчата. А кругом носились солдаты с кудахчущими курами, запыленные, гогочущие.
Но вот раздалось грозное:
— Ком арбайт!
Здоровенный гитлеровец протянул руку в сторону Иры и ее подруг, показывая, что нужно ощипать кур. Шеренга дрогнула. Кто-то сделал нерешительные шаги к солдату. Ира от яростного гнева аж задохнулась (чтобы она, дочь знатной колхозницы, стала прислуживать грабителям!), но сказала спокойно, отрицательно
мотнув головой:
— Не пойду.
Верзила удивленно посмотрел на худенькую, с косичками, девушку, осмелившуюся не подчиниться ему — солдату великого фюрера, приподняв автомат, пригрозил:
— Капут!
— Не пойду! — еще тверже и еще громче ответила Ира. Фашист покраснел, весь наливаясь злобой, шагнул к Комаровой. Но в этот миг за околицей раздались выстрелы. Гитлеровцы поспешно бросились к своим машинам.
