class="p1">От этого, еще по-настоящему не осознанного, первого шага потянулась цепочка: подобранная и прочитанная соседям листовка, горячая убежденность в разговорах о том, будут ли фашисты в Москве («Будут, когда медведь на корове женится, а рак на лягушке»), и, наконец, поиск товарищей для активного сопротивления оккупантам.
Раньше гордостью Нищанской школы были выпускники, ставшие летчиками, знатными трактористами, учителями. Осенью 1941 года ее воспитанникам пришлось делать другой выбор: быть беспрекословной скотинкой оккупантов и находиться в плену собственного унижения или поселить в своей душе одно нерассуждающее — бороться… Ира Комарова, Валя Дождева, Надя Федорова, Лена Кондратьева выбрали последнее.
Встречались часто, хотя жили в разных деревнях. Что стоит в шестнадцать лет пробежать два-три километра полем или кустарником! И в тот день, когда Комарова впервые услышала про ребят-смельчаков, она немедля отправилась в Слободу к Наде Федоровой.
Ира не просто дружила с Надей, а была влюблена в подругу, иначе как «ненаглядной» не называла. Да и можно ли было не любить ее, олицетворявшую собой саму нежность! Стройная, с золотистой копной волос над черными как смоль бровями. Открытое сердце, не признававшее фальши и компромиссов. Чуткая душа, хранившая любовные тайны подруг. Не только девчата, но и многие ребята гордились дружбой с комсомольским секретарем 9-го «А» класса.
В те черные, страшные дни, когда фашисты впервые заполонили Нищу, Федорова спасла из школьной библиотеки собрание сочинений Владимира Ильича Ленина. Вынесла книги не таясь. Сунулся было один из пожилых полицаев:
— Куда прешь книги-то?
— На кудыкину гору, — отрезала Надя.
— Не дерзи, девка! Припомню…
— Камень за пазухой носить — рубашку порвешь.
— Больно умна ты. Молчи, а то враз прищучу!
— И на щуку острога найдется. Мы-то знаем, — Федорова насмешливо улыбнулась, — из какой деревни ваше благородие к нам пожаловало.
— Кто это — мы? — сбавил тон полицейский.
— Мы — это мы. И нас много. Ясно?
— Так тебе за эти книжки немец собачий поводок определит на удавку.
— Ну что ж, вместе на виселице болтаться будем. Скажу на допросе, что ваша светлость меня подбила спрятать ценные книги от новых хозяев.
— Тьфу, дура! — отвернул в сторону полицай. — С такой свяжешься — худа не миновать.
Надя встретила Иру радостно:
— Соскучилась без тебя, подружка.
— И я. А у меня, ненаглядная, весточка интересная.
— Выкладывай.
— Говорят, в Богомолове и Предкове ребята боевые объявились. Начали порядки фашистские тревожить.
— А командиром у них Сергей, — засмеялась Надя.
— Ты уже знаешь?
— На днях он был в нашей деревне. Познакомились.
— Понравился?
— Рассуждает смело. Сам полуместный-полуленинградец. В Богомолове мать у него.
— О чем толковали?
— О нашей группе намекнула, а так больше расспрашивала. Он ведь воевал на фронте. Ранили его. Говорил, что, когда очнулся после бомбежки, один у пушки остался.
— А еще что рассказывал?
— Обещал в воскресенье к нам со своими товарищами прийти на вечеринку.
…Деревенская вечеринка. В дни оккупации она была что отдушина в затхлом помещении: страх развеивала (в куче-то и черт не так страшен), душевных сил прибавляла. Не раз в танцевальной сутолоке звучало тихо, но твердо дорогое слово «товарищ». А однажды парень, подпоясанный армейским ремнем, сидя с подростками в углу, неожиданно запел:
Широка страна моя родная,
Много в ней…
Кто-то ахнул:
— Никак Колька Бабанов наш?
Замерла изба, по тут звонкий голос Вали Дождевой подхватил:
Я другой такой страны не знаю,
Где так вольно дышит человек…
Кое-кто еще боязливо поглядывал на дверь, но песня уже крепла. И клятвой для многих звучали слова:
Как невесту, Родину мы любим,
Бережем, как ласковую мать…
Потом пели «Три танкиста», «Катюшу».
…Их осталось четверо: командир отделения башкир Разитдин Инсафутдинов, сержанты братья Борис и Николай Кичасовы с Алтая, Степан Корякин — уралец. С того первого боя, что принял их полк на рассвете 5 июля 1941 года в районе белорусского местечка Кохановичи, до того часа, когда очутились они в гиблом болоте, прошло не больше недели. Но если бы спросили у них, сколько минуло дней и ночей, они не смогли бы ответить точно. Все слилось в огненно-кровавый клубок: рытье окопов под рев пикирующих самолетов врага, яростное сражение, повернувшее фашистов вспять, слова команды: «Гранаты к бою!», потеря командиров, боевых товарищей, горечь отступления, окружение, прорыв из него мелкими группами.
Вражеские автоматчики, прочесывая заболоченный лес, миновали топь. Но еще четверо суток дороги у болота были забиты гитлеровцами. Красноармейцы провели это время без еды, без сна, имея на вооружении лишь штыки-кинжалы. Наконец под покровом ночи им удалось пересечь большак, контролируемый мотоциклистами, углубиться в сухой лес. Отдышались. Жадно проглотили крупу, найденную в телеге, оставленной кем-то на лесной поляне.
Корякин предложил:
— Вот что, ребята, нужно решить, как быть дальше. Пусть скажет первое слово Инсафутдинов. Он у нас человек партийный.
Невысокий, плотно сбитый Инсафутдинов угловато повернулся к товарищам:
— Хорошо, скажу. И прежде всего напомню, что мы красноармейцы, хотя и находимся на оккупированной врагом территории. Мы давали присягу защищать Родину до последнего дыхания. А теперь партия требует создавать в захваченных врагом районах партизанские отряды, диверсионные группы для борьбы с вражеской армией, разжигать партизанскую войну, взрывать мосты, портить телефонную и телеграфную связь, поджигать склады оккупантов, громить их обозы. Мне думается, это имеет к нам прямое отношение.
— Точно! — поддержал Инсафутдинова Борис Кичасов. — Попытаемся догнать своих, не получится — будем партизанить.
…Шли и день, и два, но фронт уходил вперед быстрее. В Предкове решили задержаться. Правда, невелика деревня — два десятка хат, укрыться трудно, но уж больно приглянулась она радушным приемом. Первой встретила их молодая учительница Евгения Мелихова. Узнав, кто перед ней, сказала:
— Можете мне довериться, товарищи. Поможем вам затаиться до поры до времени, это мой долг, я комсомолка. Вот комсомольский билет.
Так четверо сдружившихся стали «приезжими дальними родственниками» в крестьянских семьях: Борис Кичасов — в деревне Малеево, Степан Корякин — в Богомолове, Николай Кичасов и Разитдин Инсафутдинов — в Предкове. Трудное башкирское имя могло вызвать подозрение у оккупантов (по-русски Инсафутдинов говорил хорошо), пришлось ему «перекреститься»— стать Александром Ивановичем Мелиховым.
Переступили красноармейцы порог крестьянской избы, и ее хозяева — вся семья Мелиховых прочно связала свою дальнейшую жизнь с их судьбой. Позже, когда пришла пора активных действий, Евгения Мелихова, ее отец Михаил Акимович, мать Екатерина Осиповна, тринадцатилетний брат, тоже Женя, стали «глазами и ушами» партизанского отряда: ходили в разведку то в Идрицу,
