Дорофеева.
— Мы тихонько, мама, — успокаивает ее Виктор и подхватывает:
— «Уходили комсомольцы на гражданскую войну…»
Как-то вскоре после Нового года в заповедном бору Михайловского застучал топор. Одни из деревенских старост, подлец первостатейный, получил от офицера ортскомендатуры Рыбкхниса (в поселке звали его Рыбке) разрешение на рубку леса для постройки нового дома. Ночью в окно фашистского холуя влетел камень. К камню была прикреплена записка:
«Будешь рубить пушкинский бор — будешь зарублен своим же топором». И подпись: «Дядька Черномор».
Перепуганный староста утром побежал к старшине поселка. Пожаловаться.
— Господин Шубин, меня убить собираются.
— Кто?
— Какой-то не местный, иностранец наверное. Фамилия Черномор. Вот читайте.
Шубин, в прошлом учитель, улыбнулся, но, прочитав угрозу из вырезанных газетных букв, сказал:
— Смотри сам, но Черномор, видать, следит за тобой, и… чем черт не шутит.
В тот же день Дорофеев, разговаривая с Алексеем Ивановым, посмеивался над приятелем:
— Видишь, Лешка, как хорошо все получается. В школе тебя Воробьем звали. А кончится война — будут Черномором величать. Черномор не чета воробью.
Стук топора в заповеднике в первую военную зиму больше не раздавался.
Прав был Дорофеев: объявились в пушкинском крае партизаны. В районе Новоржева, в трех десятках километров от Святогорского монастыря, рейдировал осенью и первой военной зимой отряд особого назначения, посланный к берегам Великой и Сороти из Ленинграда. Командовал им пограничник старший лейтенант Василий Силачев.
Особого назначения… Два емких слова.
Местонахождение отряда — это самая опасная зона. Там, где вражеские войска стоят густо.
Деятельность — разведка, и еще раз разведка (недаром в отряде три рации), и многое другое, о чем не всегда расскажешь.
В один из дней пришел приказ побывать на могиле Пушкина. И вот два бородатых «крестьянина» (это были Силачев и боец отряда Борис Колесников), возвращаясь с базара, как бы случайно оказались у монастырской стены. Посидели минуту-другую молча у могилы. Проходивший мимо подгулявший полицай набросился:
— Чего расселись, мужичье! Встать надо, когда начальство проходит.
Поднялся Колесников. Поднес жилистый кулак с побелевшими костяшками к лицу фашистского холуя:
— А этого не хочешь, падаль? А ну марш отсюда, пока цел!
Встал и Силачев. Рука за пазухой привычно нащупала рукоятку нагана.
Оглянулся полицай — никого, залепетал:
— Да вы чего, мужички? Пошутил я.
Смылся «шутник». Отругал Силачев товарища за горячность. А через несколько минут разведчики уже затерялись в суетливом многолюдье воскресного базара.
Вечером того же дня отрядный радист долго отстукивал точки-тире, и тайное, творящееся оккупантами в Пушкиногорском и Новоржевском районах, становилось явным для Смольного, для штабов советских войск. А потом ночь полыхала зарницей: горел вблизи Пушкинских Гор склад боеприпасов гитлеровцев, стреляя снопами искр в темное небо.
Партизанам первых отрядов, и прежде всего отрядам особого назначения, было очень трудно. На следу отряда Силачева все время были агенты тайной полевой полиции и подразделения охранных войск. Погибли в начале 1942 года тверяк Петр Максаков, младший политрук Андрей Андрюшин, в прошлом запорожский сталевар. Не вернулся из разведки Александр Катин, служивший до войны в милиции пушкинского края. Схватили его жандармы.
Ни слова не сказал на допросе разведчик. Пытали. Не выдал ни явок, ни временную базу отряда. Комендант Новоржева приказал повесить Катина на дереве при въезде в город. Связанный, с петлей на шее, Катин ударил ногой в зубы гитлеровца, пытавшегося сфотографировать казнь.
Богата была метелями на берегах Великой и Сороти первая военная зима. Занесены до окон снежными наметами хаты. Огромные белые капоры на крышах. Надрывно шумит ледяной ветер, тревожа сердца людей, не знающих, что творится на белом свете. Как поступить? Чему верить?
Жгучие вопросы. И ответы нужны прямые, честные. В те дни Василий Силачев и его товарищи побывали во многих деревнях, беседовали с пушкиногорцами и новоржевцами.
Силачев знал о начальных шагах подпольщиков Пушкинских Гор, но разрешения на контакт не имел. Вскоре новые задания увели особый отряд ближе к Пскову.
Первые нити к непокоренной юности пушкинского края протянули разведчики 2-й особой партизанской бригады штаба Северо-Западного фронта. Еще до получения радиограммы от начальника разведки полковника Деревянко с указанием уделить «особое внимание непрерывной разведке и действиям на дорогах, идущих на северо-восток из района Себежа и Опочки», майор Литвиненко направил разведчиков к берегам Сороти. Напутствуя их, говорил:
— В поле вашего зрения, хлопцы, должны быть, как всегда, посты у мостов и переправ. На воскресном базаре побывайте, а потом по двум адресам наведайтесь. К кому, Герман[1] скажет. И обязательно побывайте на могиле Пушкина. Есть сведения — цела, хотя и надругалась над нею фашистская мразь. Поклонитесь Александру Сергеевичу от всех наших хлопцев…
Словоохотливого хромоногого старика в рваном рыжем полушубке и его поводыря, мальчонку лет двенадцати, видели в Пушкинских Горах и на базаре, и на монастырском дворе, и на окраине поселка, и на дороге к Михайловскому. После вспоминали: больно по-молодому у старика глаза блестели, когда про батьку Литвиненко рассказывал. Нашелся даже человек — видел: шли у Сороти нищие скороходью и хромоты у старшего как не бывало.
Но это было на второй и третий день после базара, когда стоустая молва уже разнесла по поселку и окрестным деревням весть о разгроме фашистов под Москвой и о появлении на берегах реки Великой «хлопцев батьки Литвиненко». А тогда о подозрительных нищих коменданту донесли лишь под вечер. Бросились искать, но их поминай как звали. А ночью вьюга разыгралась не на шутку, все смешалось в белом вихре: лес, земля, поселок.
Заунывное «Подайте милостыню, ради Христа» застало переводчицу военной комендатуры Аллу Шубину на крыльце. Никак не могла отпереть дверь — что-то не ладилось с замком. Девушка хотела достать кошелек, но старик нищий вдруг насмешливо сказал:
— Не надо, фрейлейн. Марками мы брезгуем. Ждем от вас другого подношения, барышня.
— Какая я вам барышня!
— Не нравится! Ну тогда, — нищий уже не горбился, смотрел доброжелательно, — зайдем на минутку в дом, товарищ Шубина.
Оставив мальчонку в сенях, он вслед за Аллой вошел в комнату и неторопливо продолжал:
— За тебя, товарищ Шубина, один человек головой поручился. Вместе учились вы в средней школе в Опочке. Хочется верить — не по доброй воле ты в комендатуру попала. Пришло время доказать это. Небось слышала такое слово — разведданные? Сведения разные о неприятеле. Вот и собери их. В бумагах посмотри или на карте в кабинете у начальства. Эти сведения нам очень нужны.
— Кому — нам? — с замирающим сердцем спросила Шубина.
— Хлопцам батьки Литвиненко. Для Красной Армии…
Семья учителя Василия Шубина, как и большинство семей пушкиногорцев,
