сидел рядом на кровати, его руки были глухи.
— Что с тобой, Мартин? Ты много пил?
— Наверное, я просто устал, Юлика.
Она притянула его к себе, а он ощущал ее близкое, горячее тело будто издалека — и она уловила эту отсутствующую пассивность. Приподнялась над ним.
— От тебя разит спиртным. Опять был у этих девок?
И вдруг кинулась лицом в подушки.
— Уходи, беги к ним, ты мне мерзок, слышишь?! — Юлика, всхлипнув, затрясла его. — Порядочная женщина не для тебя, для тебя — шлюхи! — Она в ужасе закрыла себе рот рукой. — Мартин, милый, я… Прости меня, я уже не знаю, что говорю!
Она уткнулась ему в ладонь, плача, целовала его руку, гладила висок механическим, повторяющимся движением.
Розита, конечно, не по грибы ходила в лес. Скорей всего этот человек расспрашивал ее и о нем, о Мартине, быть может, обязал молчать. Почему она ему не сказала? Впрочем, не все ведь герои — можно ли ее упрекать? И в конце концов, что такое — отсрочка на несколько дней?..
— Я не доносчик, Юлика.
Она вытаращила на него заплаканные глаза:
— О чем ты?
— Наши ребята думают, что я выдал Хацара. И Габора — за браконьерство. А может, и тех двух из Орешанки.
— Господи, Мартин… Как мог ты напиться до такой степени…
Она вытерла слезы, на щеке остался влажный след.
— Это неправда, Юлика. Никого из татаровцев. Ни одного человека нет на моей совести!
— Что ты говоришь, Мартин. Какие вещи ты мне говоришь. Ты сам не знаешь, что говоришь.
— Знаю, Юлика. И хочу, чтоб ты это знала.
— Ничего я не хочу знать. Хочу, чтоб ты был со мной. Больше мне ничего не нужно.
— Когда я вышел из тюрьмы, у товарищей не хватило духу сказать мне правду — что Аранка наплевала на меня, сделалась… Сказали, что она, возможно, уехала к сестре в Словакию. Вот я и двинулся сюда, и пошел со мной Вацлав, мой лучший друг…
— Не говори ты все время о ней!
— Но я ведь сделал это ради нее.
— И хорошо сделал! — воскликнула Юлика. — А то бы я никогда тебя не узнала!.. — Она судорожно гладила его руку, ее черные волосы сливались с темнотой, и только в обезумевших глазах сверкали слезы.
— Это было около самой границы… Вацлав не мог дольше врать, и он сказал мне, что Аранка вовсе не уезжала в Словакию и кем она стала. Я ударил его кулаком в лицо. Вацлав повернулся и пошел от меня прочь. Я отошел немного, обернулся, вижу — он уходит… И я не позвал его, не пошел за ним… Минут через пятнадцать в той стороне прозвучало несколько выстрелов — Вацлав напоролся на немецкий патруль, при нем было оружие… Я тогда хотел получить все — и вот у меня ничего не осталось… После Вацлава осталась старая мать, он был ее единственным кормильцем… — Мартин смотрел на Юлику глазами, в которых уже не было никаких сил. — Моя мама всегда говорила: за дурной поступок воздается еще на земле…
— У тебя есть я, Мартин. Ведь у тебя есть я! Уедем вместе. Уедем отсюда…
— Быть может, где-то вне нас существует некая справедливость, которую не обойдешь.
— Что ты, Мартин. Как странно ты говоришь. Столько негодяев живет, все у них есть, власть, деньги, и никогда их не постигает возмездие.
— Но я хочу, чтоб у меня все было чисто, Юлика. Бывают положения, когда человеку необходимо, чтоб все было чисто. А к исповеди пойти я не могу…
Юлика села, растерянно пошарила вокруг себя по постели, словно слепая.
— Я хочу любить тебя, Мартин, — сказала она в отчаянии. — Сейчас, сию минуту…
Где-то на ели за домом стучал дятел.
— О чем ты думаешь, Мартин? Ты ведь должен меня любить. Я никому больше не хочу принадлежать. Ты для меня все.
— Оставайся у Штево, Юлика. Он твой муж.
— Да что с тобой стряслось, дева Мария!
Горячей рукой она прижала его ладонь к своей груди, но ладонь не проснулась. И Юлика поняла, что сегодня они не будут любиться, и все ее накопившееся желание прорвалось страшным, униженным, безутешным рыданием. Она даже не чувствовала, как гладит ее по голове его отсутствующая рука.
— Ну, успокойся, Юлика. Я теперь должен идти на Рагулю, но скоро вернусь. Послезавтра, а то и завтра вечером. Может, уже завтра. Если Ткача не будет дома, мы с тобой встретимся у омута за домом, и опять будем любить друг друга. Непременно, Юлика.
Он оставил ее, всхлипывающую, отчаявшуюся. Пошел по дороге вдоль речки. В конце долины свернул налево, вверх по склону горы. Наступила темнота, но дорогу он знал отлично. Низко над землей недвижно висел тяжелый запах сухих грибов и гниющих корней.
Мартин шел по дороге, по которой ходил столько раз. По ней когда-то прошел лесник Беднар, давний предшественник Ткача. Все время в гору, потом через вырубку, которую называют Ветряной. Небо на востоке, над противоположной цепью гор, начало бледнеть: скоро взойдет луна.
Ноги машинально несли Мартина все время вверх. Усталости он не ощущал — только душа все теряла и теряла силы.
Наконец вдали за деревьями блеснуло красное зарево. Он подошел ближе: пять человеческих фигур сидят кружком у костра. Почему же только пятеро? «Ах да, — вспомнил Мартин, — Учитель уехал домой, вернется сегодня последним автобусом. А Хацар…»
Мартин стоял, издали глядя на костер. Желтые языки огня иногда взвивались высоко, достигая обожженных веток. Ветки шевелятся от жара, покачиваются, будто под ветром; но в лесу не шелохнется ни один листик. Мартин слышал голоса товарищей, но слов отсюда нельзя было разобрать. Три чурбачка стояли незанятые.
Мартин двинулся было к костру, но, сделав несколько шагов, повернулся и пошел к бараку. Он даже и не очень осторожно шагал — знал, его все равно не услышат из-за треска и гудения огня.
Сел на свою койку, сложил руки на коленях. В окно виднелся кусочек высокого звездного неба. Ненадолго по ногам Мартина разлилась тупая радость: путь окончен. Но потом он сгорбился, он съеживался все больше и больше — опять она вернулась, эта нематериальная тяжесть, села на шею, надавила на плечи, и сердце от этого так сжалось…
А у костра Кисс, потирая свои маленькие руки, говорил:
— Хорошо, что мы не пошли в Орешанку. По крайней мере, это дело с плеч долой.
— Теперь пускай приезжают ищейки, пускай вынюхивают! Хотел бы я посмотреть, как они станут карабкаться от одной пещеры к другой, а нигде ничего! — Ехидные глаза Габора вспыхнули красным отблеском.
Так и эдак обсуждали сделанное, впервые после
